Ребята уснули, завалившись в сено. А Маша до утра так и не сомкнула глаз. Лежала, глядя, как бледнеют звезды на небосклоне, и пыталась взвешенно и трезво думать о том выборе, который ей предстояло сделать. Лигорская не была малодушной трусихой. Она понимала, что самый простой способ решения ее проблемы — аборт. То, о чем говорил Сафронов. Но вот как раз потому, что он с такой легкостью и пренебрежением рассуждал об этом, она не могла так просто на это решиться. Еще несколько часов назад девушка думала, что все будет по-другому. Но вышло иначе. Теперь ей в любом случае одна дорога — в Минск, больше некуда ехать. А там — и она это прекрасно понимала — придется всерьез подумать о работе и отдельном жилье. Не сможет она и дальше быть под одной крышей с Олькой и Олегом. Но… В одиночку она как-нибудь справится, а вот с ребенком ей не выжить. Что же делать? Мысли путались…
Ладонь помимо воли потянулась к еще плоскому животу и легонько погладила его и то невидимое крошечное (всего несколько недель), что и ребенком назвать нельзя было. Она не представляла себя в роли мамы. Сафронов был прав: какая из нее мать? Но вот именно оттого, что он был прав и так уверенно об этом говорил, ей хотелось сделать наоборот! Ему назло, пусть даже он никогда не узнает о ребенке и не увидит его. А еще было безумно интересно и любопытно взглянуть на малыша, которой был частью их обоих. Ведь это подобно чуду! Вадим ушел, но часть его все равно осталась с ней и так будет всегда. И несмотря на боль, которую он ей причинил, и сдавившую грудь обиду, Маше захотелось сохранить беременность. Да, все ее чувства к Вадиму заслонила обида, но они были, продолжали жить! Маша знала, что это не иллюзия, которая рассеется от соприкосновения с реальностью. Чувства были настоящими, но, чтобы жить дальше, чтобы не утонуть, о них лучше забыть. Помнить — значит погибнуть. Если она все же не струсит в ближайшие недели и решится оставить ребенка, воспоминания и чувства следует затолкать в самый потаенный уголок души и, гордо вскинув голову, пойти жизни навстречу.
Она точно справится. Маша сжала ладонь в кулачок. Она упрямая и своего добьется.
Небо над лесом неторопливо меняло цвет. Скоро начнет светать. Машке хотелось в последний раз полюбоваться восходом солнца в деревне, почти осязаемо ощутить особенные тишину и умиротворенность этих мест. Нескоро она вернется сюда… Наблюдая за тем, как светлеет небосклон, Маша Лигорская мысленно как будто прощалась со всем, что за эти летние месяцы стало так бесконечно дорого ей.
Солнце неторопливо взошло над лесом, и его золотистые лучи пронзили мягкую дымку, плывущую над полями и лугами. Они коснулись лица девушки и чуть-чуть согрели ее заледеневшую душу. Это лето, беспечное, бесшабашное, безмятежное, счастливое, привольное, с привкусом ванильного пломбира, которое непременно однажды случается в жизни каждого, подошло к концу… Больше оно не повторится, как не повторится детство или первая любовь. Но воспоминания о нем останутся навсегда и, конечно, ни с чем другим не сравнятся…
Маша смотрела на свою старенькую бабу Антолю и как будто впервые видела ее высохшие, в прожилках синих вен руки, изо дня в день трудившиеся во благо им всем, выцветшие до снежной белизны волосы, бледные глаза и лицо, испещренное глубокими морщинами. Как же много бабушка дала им, вырастила их достойными людьми, вывела в люди, помогала как могла! И до сих пор за них всех у нее болела душа. Она ведь и не знала, как это — жить для себя. Да и не умела никогда. Самоотверженность и доброта были главными ее качествами. И взамен ей ничего не требовалось. Теперь разве что чуточку внимания и помощи.
Догорал августовский вечер, а с полей через дорогу потянуло прохладой. Девушка обняла бабу Антолю и, склонившись, поцеловала в морщинистую щеку.
— Бубуль, я тебя люблю! — сказала она.
Конечно, Маша не в силах была сделать так, чтобы бабушка жила вечно, и понимала, что ей осталось не так много. Но очень хотелось, чтобы старушка знала: они любят ее, ценят и бесконечно благодарны за все.
Сафронов уехал. Утром, вернувшись с сенокоса, Маша уже не застала его. Наверное, он пришел в деревню ночью… Может, так даже лучше. Ведь он понимал, что еще одного прощания с ним она не выдержит. И она понимала, пусть это и причиняло боль. Он как будто канул в небытие. Пришел ниоткуда и ушел в никуда. А она ведь толком ничего о нем и не знала. Но за свое короткое пребывание в Васильково он успел перевернуть ее жизнь с ног на голову.
С ребятами в тот же день они устроили прощальные посиделки на школьном дворе, и Маша весь вечер старательно пыталась улыбаться. А утром, собрав вещи в рюкзак, девушка села на свой спортивный мотоцикл и, бросив последний взгляд на приоткрытое окошко бабушкиного дома, уехала в Минск.
Васильково и все, что с ним было связано, осталось позади, а перед глазами Машки стояло лицо бабы Антоли и слезы, которые она тщетно пыталась стереть уголком платка.
Продолжение следует
