Снова наступает тишина, но с каждым укусом я чувствую, как он наблюдает за
мной. На кончике его языка вертятся вопросы, а в том, как смягчились его глаза при
виде следов от слез, все еще остающихся на моем лице, - вопросы. В кои-то веки я
хочу, чтобы он спросил. Я хочу, чтобы он спросил, чтобы я мог ему рассказать.
Но пока наши тарелки не убраны, а остатки еды не упакованы обратно, мы не
разговариваем. Когда он выходит из комнаты, чтобы убрать их в холодильник, а
вместе с ним и наши пустые пивные бутылки, я не уверен, что он вернется. Он
сделал свое доброе дело на сегодня; у него нет здесь никакой ответственности. Он
может пойти в свою комнату, позвонить сестре и притвориться, что этого никогда
не было; что у нас не было ни одного настоящего момента, когда казалось, что мы
можем дышать одним воздухом, ругаясь или трахаясь.
И все же он возвращается, берет в руки по второй кружке пива и усаживается на
край моей кровати. Из-за того, что мы оба сидим, наши ноги оказываются
посередине, и ни один из нас не делает ни малейшего движения, чтобы убрать их.
«Что случилось?» - наконец спрашивает он. «Ты держался весь сезон. Даже самые
суровые критики говорят, что ты провел потрясающую первую половину сезона для
новичка. Если не брать в расчет заголовки таблоидов, твоя игра на трассе была
великолепна».
«Странно, что ты еще не знаешь. Похоже, все остальные знают. Теперь у меня
последний шанс, не так ли?»
«И ты думал, что отбросить свое выступление - это способ справиться с этим?»
Я почти рычу на него.» Конечно, блядь, не думал. Я не мог настроиться на игру, не
так ли? Это буквально все, чего я когда-либо хотел».
«Не понимаю, почему ты ведешь себя так, будто тебе все равно. Все эти вечеринки, выпивка и секс на одну ночь... Ты сам себе злейший враг. Это почти как
самосаботаж». Он внезапно останавливается, как будто понял это только сейчас, когда говорил. «Это самосаботаж, не так ли? Харпер?»
Он толкает меня в плечо.
«Все испортил, да?» Я пожимаю плечами, потому что теперь нет смысла пытаться
что-то скрыть. Мы же не говорим о моем будущем в спорте, который я люблю, о
единственном, что я умею делать. «Я не знаю, как остановиться».
«Почему? У тебя сейчас весь мир на кончиках пальцев. Чего ты так боишься?»
Что тот, кого я хочу больше всего на свете, не захочет меня вернуть.
Слезы застилают глаза. Как у меня сейчас вообще что-то осталось?
«Думаю, это называется «проблема брошенности».
Так, во всяком случае, говорили психотерапевты. Когда я был подростком, я ходил
к нескольким, но это всегда было неравномерно и непоследовательно, в
зависимости от того, где я жил в то время. Я никогда не был с одним терапевтом
достаточно долго, чтобы научиться открываться или быть уязвимым, и жизнь
научила меня не полагаться ни на кого, кроме себя. Вероятно, у меня тоже есть
проблемы с доверием. В своей профессиональной карьере я всегда обходил
стороной командных психологов и коучей по повышению эффективности, и вот мы
здесь.
Вот мы и пришли, думаю я про себя. Он здесь, он спрашивает, и я хочу ему
рассказать.
Я делаю глубокий вдох и начинаю.
«Я попала в аварию. Родители-подростки, еще учащиеся в колледже, определенно
не хотели меня, но узнали слишком поздно, чтобы что-то с этим сделать. Думаю, они все же пытались. Я их не помню, но они держали меня почти до шести лет, а
потом бросили на бабушку и исчезли. По крайней мере, так написано в моем досье.
Бабушка была замечательной, но когда мне исполнилось десять, у нее
диагностировали рак четвертой стадии, и ее не стало через пять месяцев».
Киан тянется ко мне, и я позволяю ему притянуть меня к себе. Ему это не может
быть удобно, но мне приятно. «В тот момент я попал под опеку. Никто из кровных
родственников не хотел меня брать, а родителей уже давно не было. Я был уже
достаточно взрослым, чтобы понять, что никому до меня нет дела, никому я не
нужен, и в мире нет ни одного человека, который бы меня любил».
Киан прижимается к моему боку. Не знаю, чего он ожидал, но уверен, что не этого.
Он обнимает меня и прижимает к себе так, будто от этого зависит его жизнь. Или
как будто зависит моя.
«За следующие восемь лет я побывал в девяти разных приемных семьях, и ни одна
из них не хотела меня - не настолько, чтобы оставить у себя. Другие дети, которых я
знал, были взяты под опеку и больше не возвращались. Их усыновили, а меня нет, и
это, думаю, закрепило за мной решение».
«Я не знал...» - начинает он, но я качаю головой, прерывая его. Очевидно, он не
знал. Это не то, о чем я когда-либо говорил публично.
«Не пойми меня неправильно, большинство семей были добры ко мне. Последняя
семья действительно старалась - они оплачивали мой картинг, пытались отправить
меня на терапию, пытались дать мне почувствовать, что я принадлежу им, но, думаю, к тому моменту все мои стены уже были подняты. Ущерб был нанесен.
Легче постоянно находиться в обороне. Никто не сможет причинить тебе боль, если
ты не дашь им шанс».
«Господи, Харпер! Если раньше это не имело смысла, то теперь имеет. Я знаю, что