Здесь из приятных людей — Акимов и ленинградские писатели Рахманов и Катерли. А все остальные — карловарские.
Целую тебя, светлая моя, очень-очень.
Твой Котенъка.
Алешка! Я видел мулов, обвешанных серебряными монетами, бубенцами и лентами с огромными серьгами из бирюзы в ушах. И видел мальчиков-турчат, они ходят колесом по улицам и продают американскую жевательную резинку. И видел такие пароходы, что даже ты не смог бы их обегать по всем палубам за весь день.
И еще много-много видел и буду рассказывать тебе «по заказу», когда приеду.
Целую тебя, мой мальчик.
Твой папа.
Галка, прелесть моя, кажется, кончаются чернила. Это ужасно. Завтра буду в Афинах — на твоей далекой старой прародине. Все вокруг — ошеломляюще и прекрасно,— об этом не напишешь,— все тебе расскажу.
Сейчас был неправдоподобный закат из всех красок мира, а теперь — ночь, пароход как будто висит во мраке, и с далеких островов приходит ветер со слабым, но явным запахом лимона.
Целую тебя, моя девочка.
Твой К. Г.
Я все время ловлю себя на том, что представляю маму, Алешку и тебя в этих необыкновенных и древних местах, и меня мучает совесть. Ты и Алешка должны все это увд-деть,— у вас все впереди.
Т. А. ПАУСТОВСКОЙ
20 сентября 1956 г. Ламанш. 6 ч. утра
Танюша, радость моя, золотые височки, пишу всего несколько слов,— подходим к Гавру, и все пассажиры готовятся к Парижу, как к какому-то большому празднику,— даже самые толстокожие. Сыро, пасмурно, качает, и на горизонте горят еще маяки Франции и Англии. Океан был милостив,— шла только огромная, но плавная мертвая зыбь. Долго шли вдоль берегов Португалии,— пустынной страны с развалинами старинных крепостей и замков и суровыми монастырями.
Как ты, маленькая моя? Я здоров, за все время плаванья не было ни одного приступа астмы.
В Средиземном море спал на палубе, дул сырой и жаркий ветер, и костюм и рубахи промокали от него мгновенно. Рим меня потряс, и я многое понял, о чем мы только смутно догадывались раньше.
Я очень стосковался по тебе, по Алешке — по этому нашему маленькому чуду, — по Галке.
Много не пишу, так как это письмо придет, наверное, позже моего приезда и будет только «сувениром»,
Трудно писать,— качает.
Очень-очень тебя целую, родная моя Танька, и целую всех,
Твой Костъка,
В дороге много записываю и много снимаю,— не знаю, что получится. В Риме у меня сломался аппарат, поэтому многого не снял. Сейчас радист починил его.
Еще раз обнимаю тебя, Танюша, Будь спокойна,
Н. Д. КРЮЧКОВОЙ
16 ноября 195в
Дорогая Надежда Дмитриевна!
Я все еще лежу со своим нелепым воспалением печени. Но сейчас уже лучше.
Посылаю 2-й том. У меня есть поправка к «проспекту».
В 3-й том я хочу включить «Золотую розу» и семь маленьких повестей, а в 4-й том — все три автобиографические повести («Далекие годы», «Беспокойная юность» и новую, только что законченную «Начало неведомого века»). В 5-м и 6-м томах пойдут, как и было решено, рассказы.
Дело в том, что автобиографические повести я не хотел бы разбивать, их надо печатать в одном томе. Кроме того, я не хотел бы печатать «Рождение моря», а при такой расстановке вещей отсутствие этой повести будет вполне «безболезненным» (в смысле объема и цельности собрания) .
Как Вы думаете?
Всего Вам хорошего. Когда у Вас будет телефон?
Глубокоуважаемый Александр Кузьмич!
Я очень благодарен Вам за Бунина, за Вашу статью о нем и за бунинские письма. Извините, что пишу Вам с таким опозданием,— меня не было в Москве, а потом я болел и до сих пор еще не оправился.
Бунина я глубоко люблю еще со своих гимназических лет, и все, что связано с ним, меня очень интересует. Недавно я был в Париже, очень хотел повидать Веру Николаевну, но не удалось,— она была больна. Я мельком знал Юлия Бунина и Евгения (в Ефремове). Он был акцизным чиновником и лечил весь город от ангины,— натирал горло хорьковыми шкурками.
Всего Вам хорошего.
К. Паустовский.
А. Я. БРУШТЕЙН
24 ноября 1956 г. Москва
Дорогая Александра Яковлевна!
Извините меня за то, что так долго не отвечал,— опять болел (надоело это ужасно) и встал только вчера.
И извините меня за то, что я пишу это письмо на бездушной машинке,— у меня ужасающий, неправдоподобный почерк, который я сам подчас не разбираю.
Спасибо большое от всего сердца за книги и за Ваше письмо. Я уже прочел «Дорога уходит в даль». Это так умно, так чудесно, так сразу и бесповоротно начинаешь любить Ваших людей ж такую знакомую мне обстановку Вашего детства, что мне все кажется, будто и я, маленький гимназистик-приготовишка Костик, был тогда в Вильно где-то рядом с Вашей семьей.
Настоящие вещи в литературе — это колдовство. Вы — колдунья (не сердитесь). В «Дорога уходит в даль» проза превращается в живую поэзию, иными словами, достигает совершенства.
Есть редкие книги, существующие не только как литературные явления, а как явления самой жизни, как факты биографии читателя. Вот так и с этой Вашей книгой.
Она вошла в жизнь (в данном случае в мою) как одно из безусловных событий моей жизни. Извините, если я говорю неясно.
