Мы купили билеты на спектакль Лундского студенческого театра. Играли пьесу Дарио Фо. Нам было известно, что страдающий депрессией друг детства, помимо учебы на факультете изобразительного искусства Викской высшей народной школы, мечтал о карьере актера, поэтому мы решили, что театр прекрасно подойдет для первого вечера. Около шести мы с Хенке и другие наши друзья пришли к Сванте, чтобы поприветствовать гостя и составить им компанию. Когда мы зашли, друг детства отлучился в туалет, но Сванте мимикой показал нам, что гость оказался вполне приличным. Даже очень приятным. И вот, появился тот, о котором говорили. Вначале он как будто занервничал от нашего внезапного вторжения в комнату, но спустя мгновение улыбнулся и, обойдя всех по кругу, поздоровался с каждым за руку.
– Кристер. Кристер. Кристер.
Сколько раз я мысленно возвращалась к этой нашей первой встрече. Ощутила ли я тогда что-то особенное, испытала ли нечто сверхъестественное? Не могу припомнить, чтобы это было так. Я знала только, что ему плохо, и хотела помочь, улучшив его настроение.
После спектакля мы пошли в клуб Смоландского студенческого землячества. Я оказалась между Кристером и Хенке. Кто-то взял себе пиво, кто-то вино и, подняв бокалы, мы стали обсуждать пьесу. Больше всех высказывался Кристер. Возможно, он так расстарался, чтобы почувствовать себя увереннее в незнакомой обстановке. Кристер провел подробный критический анализ главной мужской роли, а потом и всей пьесы в целом.
– Я считаю, что нарративная структура сгубила попытку Дарио показать неразрывный союз трагика и комика. Повествование слишком фрагментарно, оно превращается в барьер на пути понимания публикой драматического контекста. Ведь пьеса – это наблюдение за ускользающей реальностью, а здесь реальность и вовсе исчезает из поля зрения.
– Точно! – воскликнул Хенке, поднимая кружку с пивом. – Я не мог бы выразить эту мысль лучше.
Знавшие Хенке рассмеялись, поскольку его взгляды на театр и заумную критику были широко известны. На вечеринках он часто развлекался пародиями на тему телевизионной программы «Культура жива!».
– Вот именно, – продолжал Хенке, нам надо было пойти на «Побег из Нью-Йорка» вместо этого спектакля.
Сванте улыбнулся:
– Уж кому-кому, а тебе немного культурного ликбеза не помешало бы.
– Кинематограф тоже просвещает. Но там, по крайней мере, актеры говорят, как нормальные люди.
– Ты не один такой. – Кристер скрестил руки на груди. – Платон тоже ненавидел театр.
– Вот видите, меня ставят в один ряд с древними греками.
Кристер отпил немного вина.
– Платон утверждал, что искусство, которое всего лишь изображает реальность, аморально, потому что оно создает образ мира, самого по себе являющегося отображением объективной реальности. Он считал, что главной целью в жизни должен быть переход от поверхностного восприятия вещей к познанию чистой реальности. – Взявшись рукой за подбородок, Кристер повернулся в сторону Хенке. – И куда же уходит корнями твоя антипатия к театру?
Это был не просто вопрос. Даже манера, в которой он был задан, выдавала провокацию. Я взглянула на Хенке. К своему изумлению, я увидела злость на его лице, а ведь он никогда не терял самообладания.
– Просто я считаю, что лучше уж синица в руке, чем копать яму другому и ломать копья. А потом городить огород и поливать его, поднося воду решетом.
Кто-то один усмехнулся, но остальные сидели молча. Кристер поднял брови, притворно удивляясь. Едва заметный триумф. Над столом повисло напряжение. Хенке искал поддержку в моем взгляде, но я не ответила ему. Его реплика показалась мне излишне грубой, ведь Кристер страдал депрессией. Он продемонстрировал, что владеет вопросом и, очевидно, пытается разобраться в сути вещей. Надменность, скорее всего, связана со страхом и свидетельствует о его уязвимости. Неужели только я одна заметила, какой он ранимый?
Я почувствовала в Кристере нечто труднодоступное для понимания, и это привлекло меня, как нерешенная математическая задачка.
– Так-так, – Сванте хлопнул себя по коленям. – Кто-нибудь будет еще что-нибудь пить?
Общий разговор прекратился, сидевшие рядом стали беседовать между собой. Прошло около часа. Мы с Хенке обсуждали откопанные на днях находки – инструменты из сланца и обожженный каменный топор, было несколько версий о том, к какому периоду их отнести. Обнаружив, что Кристер скучает, я обернулась к нему.
– Я слышала, что ты учишься в Викской высшей народной школе.
– Да, или… – он опустил взгляд и начал ковырять ноготь большого пальца, – учился. Я слишком много пропустил в последний семестр.
Очевидно, об этом не стоило больше расспрашивать. Я поняла, что он имеет в виду депрессию. Мне было трудно подобрать слова – кто знает, может, он и вовсе не хочет об этом говорить.
– Сванте рассказывал, что ты успел поработать актером.
– Да, совсем немного. Серьезных ролей я не играл. Пока. Я до конца не определился, на что делать ставку в будущем – театр или живопись. Сейчас я нахожусь как будто в подвешенном состоянии.
Я кивнула. Его состояние было мне понятным.
