Постепенно, понемногу Стефан впускал меня в свой удивительный мир пятилетнего ребенка. Благодаря пакту, заключенному с мужем, я получала удовольствие от общения с мальчиком. Он был осколком моей семьи. И теперь соотношение сил между командами стало более равным – я уже больше не выступала против Кристера с Лиллиан в одиночку. Моя жизнь стала крутиться вокруг Стефана, я перестала замыкаться на самой себе, и от этого стало легче. Мое зачерствевшее сердце приоткрылось, я полюбила Стефана как собственного сына. Но это нарастающее чувство бдительно отслеживал Кристер. Он с досадой наблюдал, как я меняюсь, а его методы вновь обратить на себя мое внимание становились все более изощренными. То он начинал страдать от мистических болей, то пускался в обвинения, что я на самом деле люблю профессора Свена Рюдина, то говорил, что я холодна и эгоистична, а мое изменившееся поведение использовалось в качестве доказательства ветрености. Какая из меня выйдет мать, если я всегда ставлю во главу угла свои собственные интересы? Я защищалась как могла, загоняя беспокойство внутрь себя. Видя, что я не уступаю, Кристер попытался воздействовать через Стефана: на участке перед домом они строили фонарики из снега[27] и начали вместе читать книги. Он даже предложил сидеть со Стефаном вместо няни, которую я приглашала в те вечера, когда работала. Наконец воцарилось подобие спокойствия, и в последние недели перед родами мне казалось, что все должно получиться.
Но в раненом детском сердце таится больше ярости, чем оно способно в себя вместить.
Я была первой и последней, кто дал Стефану возможность почувствовать себя защищенным.
Теперь ему придется делить меня с Викторией.
Как остро я все ощущаю, будто это было вчера. На то, чтобы справиться с отдельными переживаниями, может уйти целая жизнь. Свершившееся можно рассматривать с разных сторон, находя все новые и новые причины и оправдания. Возможно, то, что мы в итоге назовем правдой, – на самом деле всего лишь трактовка, обеспечивающая нам наибольшую степень душевного равновесия.
– Ты же сама видишь эти синяки. Он бьет ее. Я видел собственными глазами.
– То, что он немного ревнует, совсем не странно, ведь он такое перенес. Мальчик только начал доверять нам, почувствовав себя в безопасности, и тут вдруг на свет появляется маленькая сестра.
– Виктория ему не сестра, она его кузина.
– Мы должны дать ему время привыкнуть.
– И в это время он будет избивать нашу дочь? Должен сказать, Будиль, что твое легкомыслие меня удивляет. Такого я от тебя не ожидал. Твою дочь калечат, а ты не обращаешь внимания.
– Ну, конечно, я.
– У нас действует соглашение, надеюсь, ты помнишь? Или тебе сложно держать под контролем свои обещания?
– Но это пройдет, нам просто надо.
– В понедельник ты позвонишь в Комитет соцзащиты и скажешь, что раскаиваешься в принятом решении. Я клянусь, Будиль: если через неделю он не исчезнет из нашего дома, я подам на развод и потребую единоличной опеки над Викторией. И суд будет на моей стороне – у тебя нет шансов. Потому что нет денег. А когда я покажу фотографии синяков на теле Виктории, всем станет понятно, что ты за мать. Мать, которая не способна защитить своего ребенка.
– Но.
– Что именно тебе непонятно?
– Просто, я считаю, что.
– Считают только идиоты, Будиль. Когда ты наконец поймешь, что надо слушать, что тебе говорят другие?
Так больно – словно это было вчера.
Прости меня, Стефан. Прости мою слабость. Не проходило ни единого дня, чтобы я не вспомнила о тебе.
Ты – единственный, к кому я испытала подлинную любовь, и, исчезнув, ты забрал с собой мою способность любить. Да, я люблю Викторию, но ей приходится довольствоваться любовью, омраченной утратой.
Утратой тебя и моего уважения к себе.
Ибо мое было царство. И раскаяние, и стыд во век.
Время уходит, струйка в песочных часах по-прежнему стремится вниз. Те же лучи солнца разливаются над Старым городом. Окна распахнуты, на улице – лето. Я прислушиваюсь, лежа в постели, наслаждаюсь доносящимися звуками.
Люди приближаются и проходят мимо.
На стене рядом со мной карандашом нарисованы человечки. Я заметила их еще в первый день. Несколько едва заметных фигурок, выведенных, очевидно, детской рукой, не покрыты новым слоем краски. Папа, похоже, решил оставить их, когда перекрашивал стены. Чтобы сохранить маленькое напоминание о своем внуке Стефане.
В одной из картонных коробок лежал папин счастливый лотерейный билет. Тринадцать цифр из тринадцати, сюда же прикреплен пожелтевший чек с суммой выигрыша. Это объясняет, откуда у него взялись деньги. Он выиграл и, должно быть, втайне от всех купил для Дороти квартиру – в то время без горячего водоснабжения, с общей ванной в подвальном помещении. Это была попытка помочь дочери за спиной жены.
Меня утешает, что он пытался.
