– Извини. Меня ждут. Пациенты. – Прозвучало как-то не совсем правдоподобно, да она и не стремилась к правдоподобию. К тому же она чувствовала себя смертельно усталой, а еще понимала, что они с Прохором на разных волнах и никогда не поймут друг друга. Разве что он увидит то, что видела она? Мысль показалась привлекательной. – Кстати, у нас в Центре есть пациент с болезнью Гентингтона. Если хочешь, я могу тебе его показать.
– Сейчас? – Прохор прекратил ходить по кабинету и вопросительно посмотрел на мать.
– А хотя бы сейчас.
Смотреть на себя в зеркало ей не хотелось. Знала, что выглядит неважно, но верила, что привычные действия помогут восстановить равновесие быстрее, чем грустное перебирание в памяти сказанных сыном слов.
– Я начал процедуру получения опеки над девочкой, – сказал Прохор, когда, выйдя из кабинета, она закрывала дверь на ключ. Знала, что в ее отсутствие сюда никто не зайдет, но все равно закрывала. Мозг требовал привычных действий.
Они прошли по коридору, спустились вниз по лестнице и оказались в переходе, соединяющем лечебно-административный корпус, в котором находился материн кабинет и кабинеты врачей, с жилым корпусом. Поднялись на второй этаж, не встретив ни одного человека. Воспользовавшись хорошей погодой, обитатели клиники – кто мог, конечно, – вывалили во двор, оглашая окрестности радостным гомоном.
– Нюр-р-рочка-душечка! Нюр-р-рочка-душечка! – раздался вдруг приветственный крик, и Прохор с изрядной долей злорадства увидел, как неизвестно откуда взявшийся попугай Ричи спикировал на материно плечо, обтянутое кипенно-белым халатом. Но, к его удивлению, мать не прогнала птицу. Она протянула руку, попугай проворно перепрыгнул на ее полусогнутые пальцы.
– Ричи-птичка! – Анна Прохоровна поднесла руку к лицу и поцеловала Ричи в неугомонный клюв.
– Нюр-р-рочка-душечка! Нюр-р-рочка-душечка! – рассыпался в комплиментах пернатый болтун.
Они дошли до конца коридора и оказались у двери в торце.
Анна Прохоровна остановилась, словно решая, идти дальше или нет, а потом решительно толкнула дверь.
Помещение не было похоже на больничную палату – обычная комната в обычной квартире. Мягкий уголок, стеклянный журнальный столик, ваза с тюльпанами. Удобное кресло, в котором сидела девушка в белом халате. При виде начальства она вскочила.
– Идите, Мила, – отпустила ее Анна Прохоровна.
И тут Прохор увидел кровать – функциональную кровать, чудо медицинской техники, купленное пару лет тому назад «Железобетоном» по цене бюджетного автомобиля.
Чудо техники было оснащено монитором, экран которого, стоило матери приблизиться к больному, полыхнул зелеными искрами. Очевидно, означало это что-то благоприятное, потому что лицо Анны Прохоровны озарила искренняя улыбка, никак не вязавшаяся в понимании Прохора с последними событиями.
На кровати лежал страшно худой старик, выглядевший лет на сто. Впрочем, слово «лежал» вряд ли применимо к человеку, все части тела которого находились в постоянном хаотическом движении. В напряженной мимике лица, обращенного к вошедшим, было столько страдания, что Прохор, не выдержав, отвернулся, упершись взглядом в вазу с цветами. Надо же, именно такие тюльпаны были у матери в кабинете. Прохор застал ее на пороге с букетом. Она несла цветы этому старику? А почему бы нет? Судя по палате, пациент не простой, пребывание его в клинике наверняка обходится родственникам в копеечку.
Прохор фактически заставил себя снова посмотреть на пациента. Взгляд машинально отметил высокое качество идеально белой футболки и тщательно выбритое лицо, ухоженную болезненно бледную кожу старика и аккуратно постриженные густые волосы, когда-то темные, а сейчас щедро разбавленные сединой. Да и не такой уж он был старик. Возраста добавляли сильная худоба и сосредоточенное выражение лица.
Мужчина протянул к Прохору руки с безостановочно двигающимися пальцами, потом резко уронил их на кровать, чтобы через секунду снова поднять. Но за то мгновенье, что руки покоились на простыне, идеально выглаженной и такой же белоснежной, как футболка, Прохор успел заметить нечто, поразившее его. Он шагнул ближе, взял руку пациента за запястье и поднес к глазам. Тонкая и сухая, она напоминала большую сильную птицу, пытающуюся вырваться из рук пленившего ее охотника. Прохору не удалось удержать эту птицу, но все, что хотел, он увидел – буквы на фалангах, складывающиеся в имя Нюра и смазанное сердечко под буквой «а».
– Какого черта? – вырвалось у него.
А мужчина произнес что-то неразборчиво высоким голосом, напоминающим птичий крик. И тут же с материного плеча взлетел Ричи, оглашая комнату радостным воплем:
– Проша вер-р-р-нулся! У-р-р-а! Проша вер-р-нулся!
