«Две дочери у меня, четверо внучат. Первым был сын, мы его потеряли бессмысленно, сейчас бы ему под шестьдесят было, даже больше (до этого Е.П. Славский нигде публично не рассказывал про своего первенца. –
Но главное мое счастье… Мир, который сейчас гарантирован, – я в него столько сил вложил, сколько другому человеку на десять жизней не хватит. Или на сто, понятно? У нас же ни черта не было, ни урана, ничего. А сегодня у меня на складах столько лежит – на тысячу лет хватит. А ты еще спрашиваешь – счастливый я человек или нет».
Потерял ли через два года Славский этот настрой, перестал ли чувствовать себя счастливым человеком, стал ли брюзгливым мрачным стариком из-за того, что творилось в стране? Без сомнения – нет. Как свидетельствуют люди, его знавшие, он умел оставаться самим собой вопреки всему.
В последний свой, 93‐й день рождения он не изменил традиции, поехав в Опалиху, хотя его и отговаривали. Но Ефим Павлович еще чувствовал себя бодрым и знал, что там точно увидит много дорогих лиц. И не нужно никого звать к себе на квартиру, суетиться, обременять заботами родных. На праздник, кроме дочек с зятьями и внуков, поздравлять его приехали друзья и чуть ли не все руководство «атомного» министерства – с министром и замами. И опять были объятия, здравицы, воспоминания с «солеными» шутками под рюмочку, песни, стук костяшками домино, прогулки по осеннему саду.
Ефима Павловича, как всегда, нежно опекала «хозяйка Опалихи» – председатель профкома Елена Григорьевна Назарова. Однако тень последнего прощания уже витала над головой этого постаревшего «титана». И это заметили наиболее чуткие из тех, кто видел его в Опалихе в последний раз.
Среди них был Аркадий Бриш: «Последний год, день рождения был обычный, но чувство не обманешь, он высказал несколько мыслей, что, видимо, недалек тот последний путь. Он ушел из жизни как в фильме, под ручку с Е.Г. Назаровой все дальше и дальше, пока эта пара не растаяла в тени деревьев» [48. С. 91].
Ефим Павлович Славский умер 28 ноября 1991 года на 94‐м году жизни в палате ЦКБ, куда его привезли незадолго до этого с воспалением легких. Изношенный организм уже не смог справиться с этой пневмонией.
Хоронили Славского со всеми воинскими почестями на Новодевичьем кладбище. На прощание и похороны не пришел никто из тогдашних руководителей страны. Им было не до того, да и самой стране – СССР – оставалось уже совсем недолго жить…
…В ту ночь он спал плохо. Апрельская ночь в Макеевке, встречи с земляками вместе с предстоящей назавтра церемонией разбередили душу. Ранний ночной мотылек бился в проеме стекол, не умея вылететь в раскрытую форточку гостиницы. Смотря за ним, он смежил глаза, и долгая прожитая жизнь понеслась перед ним в странном полусне, громоздясь друг на друга отдельными фрагментами. Одни были похожи на черно-белые кадры кинохроники, другие на фотоснимки, а некоторые – на цветные объемные картины со звуком и запахом.
Мелькали кадры раннего детства – отец в запыленной рубахе, сидя за рубленым столом пьет молоко из «глечика», хитро подмигивая ребятишкам на печке. Вот он с соседскими пацанятами играет в свайку у забора, а вдалеке нежданно и гулко бьет церковный колокол к вечерне.
А вот уже чумазые шахтеры с кирками, устало переговариваясь, поднимаются после смены из забоя, слышится чья-то пьяная песня за околицей. Втягивает в себя дышащая металлом, машинным маслом и жаром заводская утроба, шершавые чугунные тушки снарядов, скрип напилка, первый подзатыльник от мастера.
И сразу без перерыва – злой гул толпы рабочих у проходной, «винтарь» в чьих-то руках, метнувшееся пламя красного флага. Полицейские, казаки, синежупанники. И вот уже первый бой, первый заколотый штыком молодой «беляк» с застывшим вопросом в глазах. Душит наплывающая откуда-то гарь, противно свистит снаряд над головой, прямо на него мчится с дикими криками конная лава, блеск шашек в руках, рты, распяленные в яростном вопле, треск пулеметных очередей с махновских тачанок…
