Об их тогдашнем (вынужденном!) пренебрежении опасностью говорится в «телеге», которую накатал на них главуполномоченный И.М. Ткаченко. Она, правда, посвящалась заботе о них же. В донесении от 24 июня 1948 года на имя Л.П. Берии Ткаченко сообщал, что при устранении аварии «академик И.В. Курчатов лично заходил в помещения и спускался на лифте на отметку минус 21 м, где дозиметристы фиксировали радиоактивность свыше 150 допустимых доз». При этом, по словам Ткаченко, «Е.П. Славский вел себя еще более неосмотрительно». Уполномоченный пояснял: «Работники охраны академика И.В. Курчатова не были осведомлены о радиоактивности, а дозиметристы, преклоняясь перед его авторитетом, не препятствовали ему заходить в помещения, пораженные радиоактивностью». На письме была сделана пометка заместителя председателя СМ СССР Н.С. Сазыкина от руки: «Доложено т. Берия Л.П. тт. Курчатов И.В. и Славский Е.П. строго предупреждены» [55].
Со временем соорудили что-то вроде танка с наваренными толстыми листами свинца, на котором можно было подъехать непосредственно к работающему реактору и осмотреть его снаружи. Ефим Павлович делал это не раз и, как завзятый рыболов, прозвал этот агрегат «сазаном».
В этом первом «испытании козлом» технологи быстро рассчитали параметры фрез, необходимых для сверления в канале. Изготовили их здесь же на площадке. Однако, когда начали высверливать «козла», фрезы стали ломаться – настоящий кошмар! Чтобы извлекать их обломки из канала, пришлось смастерить мощный электромагнит. А через какое-то время вдруг обнаружилось, что аварийная ячейка светится! Она просто-напросто горела: графит сплавлялся с ураном, образуя карбиды. Казалось, еще немного – и загорится вся графитовая кладка, ну а потом…
Худшего, однако, не случилось… Под непрекращающимся давлением Берии Курчатов вместе с Завенягиным приказали (к шоку многих своих коллег) вывести реактор в несколько приемов на полную мощность прямо с остатками «козла» в технологическом канале, предварительно заблокировав его каналами с водой.
Решение – сколь опасное, столь и безальтернативное в той ситуации. Но для Кремля главным было то, что «котел» снова начал «варить» плутоний.
Не успели выдохнуть на «Аннушке», как 25 июля, на тридцать шестой день пуска, снова сирена аварийки, и та же самая беда – новый «козёл» в ячейке 20–18. Из Москвы последовал приказ – реактор не глушить. На комбинат вновь срочно вылетел Завенягин.
И вновь началась рассверловка – только уже в «кипящем самоваре» на вскрытой ячейке. Чтобы уменьшить интенсивность выброса радиоактивных аэрозолей и урановой пыли из канала, при этом эффективнее охлаждать фрезы, в канал начали качать воду. Это привело к дальнейшей «капитальной болезни» реактора: графитовая кладка намокала и, контактируя с трубками технологических каналов, корродировала их. Кроме того, обнаружилось, что литые урановые блоки под воздействием потоков нейтронов неравномерно распухали, увеличивая гидросопротивление на этих участках.
Удивительно, но и в этой обстановке у атомщиков не пропадал юмор. Брохович вспоминает, как в один из приездов в его смену на очередную разборку технологических каналов Курчатова со Славским последний выдвинул «рацпредложение»: «Слушай, Борис, а что если стенки щели коровьим г… помазать, чтоб гамма-кванты там не отражались, а вязли?» Все засмеялись, включая «Бороду».
В другой раз Славский с Курчатовым слетали в Москву, чтобы навестить в больнице в Барвихе заболевшего Ванникова. При прощании тот сказал загадочно, что знает верное средство против «козлов», но пока не будет о нем рассказывать. На обратном пути Курчатов обнаружил в своем кармане пачку свеч от геморроя, которую подсунул ему Борис Львович.
В ответ «Борода» как-то после совещания на заводе, с которого вышел раньше Ванникова, взял да и прибил его калоши гвоздями к полу. И наблюдал с невозмутимым видом, как тот пытается оторвать ноги от земли. «Все бы ты играл, все бы ты прыгал», – с улыбкой укорил Борис Львович Игоря Васильевича. На что тот, также улыбаясь, поинтересовался, как он определил «авторство» проделки. «Неужели ты не понимаешь, что никто из них (он обвел рукой окружающих) не решится на такое».
Каверза Курчатова немедленно разлетелась по комбинату, вызывая общее веселье.
Однако шутки шутками, а переоблучение персонала продолжалось. Тут и там возникали непредусмотренные «нюансы», которые дорого стоили людям. Например, долго не удавалось отмыть от радиоактивной грязи помещения, где происходили аварийные работы – они отчаянно «фонили». Выяснилось, что линолеум и метлахская плитка как напольные покрытия совсем не годятся. Лишь когда застелили полы листами нержавейки, стало получаться смывать с них шлангами радионуклиды.
