Почти хрестоматийной стала история с начальником 17‐го стройучастка, инженером института «Проектстальконструкция» Михаилом Абрамзоном, у которого за невнятный доклад на совещании Ванников тут же отобрал пропуск, объявив, что он теперь не Абрамзон, а «Абрам в зоне». После чего инженер месяц для «вразумления» жил в бараке и выполнял строительные работы под конвоем вместе с заключенными. И это был в общем-то легкий случай: некоторых проштрафившихся специалистов после ванниковских совещаний куда-то уводили офицеры МГБ и больше их никто не видел.
Как бы то ни было – дело быстро двигалось к финалу сооружения завода «А». Даже слишком быстро, несмотря на отставание, как «внутри себя» понимали и Курчатов, и Славский, и тот же Ванников: многое не успевали семь раз проверить, а уже нужно было «отрезать». Многое было «сырым», что начало обнаруживаться уже после запуска реактора. Но давление сроками из Кремля было слишком велико. При этом не меньшим было давление «генеральной» безопасностью объекта – в том, смысле не «жахнет» ли он, часом, при запуске (как опасались и при запуске цепной реакции на Ф-1). И здесь огромную роль играла не только высочайшая ответственность каждого работника – от физиков до монтажников, но и гениальная интуиция «Бороды», умевшего идти на оправданный риск и по большому счету не допустившего ни одной критической ошибки. Этот риск, ответственность и крайнее умственное напряжение в полной мере разделяли с Курчатовым и Музруков, и Славский как главный инженер завода.
Рядом ударными темпами вырастал химический завод «Б», и за ним также нужен был глаз да глаз. Там торопились практически так же, как и с «Аннушкой», поэтому исключительную вредность работы не смогли в достаточной мере заранее «купировать» технологически. Все это потом отозвалось переоблучением персонала и ростом количества могил на местном кладбище. Не то чтобы об этом не думали сразу – думали, конечно. Но во главе угла стояло иное: «Даешь цепную реакцию, даешь плутоний!»
В самом начале лета – 1 июня 1948 года – Государственная комиссия приняла комплекс первого промышленного атомного реактора для эксплуатации. Председателем комиссии был Ефим Павлович Славский, и ему пришлось придирчиво проверять документацию, все важнейшие узлы и оборудование, лично осмотреть сотни сварных швов. Ранее вышел приказ Берии, согласно которому начальник строительства Царевский и главный инженер комбината Славский были обязаны ежесуточно заниматься только пуском объекта «А», ежедневно докладывая о малейших проблемах в Кремль. Не вовремя принятые меры могли на этот раз обернуться для обоих весьма плачевно. А у Славского за спиной был уже один «прокол»…
Сразу после приемки комиссией технологические каналы начали немедленно загружать урановыми блочками. Первый опустили Курчатов, Ванников и Славский. Очевидцы запомнили как бы шутливую реплику «Бороды»: «Если проведем физический пуск и останемся живы, подпишем все бумаги».
Поздно вечером 7 июня последний – 36‐й – слой рабочих блоков был загружен – реактор достиг «критичности», то есть массы урана (36,6 тонны), достаточной для начала цепной реакции. Тянуть с пуском по понятной причине не стали.
В полночь в зале управления собрались кроме Курчатова и людей из его «команды» Ванников, Завенягин, Музруков, Славский. В коридорах дежурили офицеры госбезопасности. Разговоры сменились напряженной тишиной, так что стало слышно дыхание собравшихся у пульта. Момент был исключительно ответственный. И притом небезопасный. Но вера в Курчатова у всех была очень велика. Он сам сел за пульт управления. Стрелка часов подползла к полпервого ночи. «Пуск», – сам себе тихо скомандовал Игорь Васильевич, по высокому лбу которого стекали капельки пота. Опасался он, как признался после, «генеральского эффекта».
Но вот регулирующие стержни пошли в активную зону «котла». Настала маленькая пауза, показавшаяся многим вечностью. И – наконец-то! Стрелка на счётчике деления нейтронов, взятого с опытного «котла», дернулась и поползла вверх; раздался уже слышанный ранее в Лаборатории № 2 нарастающий треск – реакция пошла! Курчатов поднял мощность до четырех процентов, затем приподняв стержни, понизил до двух, вновь поднял до четырех – цепная реакция уверенно шла и была управляемой! Стержни были извлечены. Игорь Васильевич вытер пот со лба и подмигнул Ванникову и Славскому. Через секунду зал гремел от криков и восклицаний, обнимались все. Курчатов тут же по спецтелефону доложил Берии об успехе и получил поздравления.
