Эфириус. Что скрывает Эдем полностью

Мы стояли слишком тесно, наши бёдра соприкасались, и я ощущала тепло, ищущее от мужского тела. А мускусный аромат парфюма с древесными нотками, дурманил рассудок не хуже опиума. Но я старательно продолжала плести тонкое кружево вербальных чар, преобразуя слова в яркие образы у нас над головами:

– Рассказать о дальних странах, чудных яствах, дивных храмах, и девицах, что любя, раскрывались для тебя…

Шон молчал. Говорила лишь я. И если поначалу шёпотом, то по мере того, как концентрация ослабевала, переходила на привычный звуковой диапазон. Мой кавалер криво улыбался, понимающе на меня смотрел своими пронзительно голубыми глазами и с какой-то фатальной неотвратимостью уверенно вёл по кругу, заставляя выполнять новые и всё более сложные фигуры.

Серия шагов.      Поворот. Резкий выпад – моя иллюзия дала секундный сбой. И снова шаги.

Раз-два-три… Раз-два-три… Раз-два-три…

В какой-то момент с интересом отметила, что другие пары исчезли, уступив место нам с Шоном и моим ожившим фантазиям. Воодушевлённая, приоткрыла рот, собираясь произнести очередное четверостишие, как меня опередил бархатистый размеренный мужской голос:

Медленной поступью, словно царица,

Ночь опустилась на город, как птица.

Крылья свои мгла расправила живо,

Пёрышки звёзд заблестели игриво.

Внезапно бальный зал Амфитеатра окутала тьма. Свечи погасли, хрустальные люстры исчезли, трансформируясь в космические светила, и, разлетевшись, засияли у нас над головами крохотными голубыми огоньками.

Я улыбнулась. Красиво. И, глядя на кавалера в упор, тихонько добавила от себя: «В власах её месяц сияет, пространство вокруг озаряет».

Серебристый свет, заструившийся из моей заколки, мягко лёг нам с Шоном на плечи, выделяя из толпы, привлекая взоры восторженной публики.

Нежные звуки скрипки, шум плескавшихся волн, таинственный полумрак, в котором одни эфемерные образы сменялись другими, – всё это создавало поистине романтическую атмосферу. И мне бы поддаться очарованию момента и раствориться в приятных ощущениях, но имелось одно «но»: иллюзию надо было удержать. А господин Феррен, казалось, поставил себя задачу во что бы то ни стало её развеять.

Очередной поворот… Резкий выпад – и его хриплое:

Одетая в морскую гладь,

Полубогиня на берег ступила.

Волна неспешно отступила,

Являя белую девичью грудь.

С ужасом ощутила, как материализованный наряд начал медленно стекать вниз, грозя обнажить мои прелести на глазах у широкой общественности. Шон перехватил контроль над моей фантазией – а разве так можно?! Ситуацию надо было срочно спасать, и я, неотрывно глядя на своего потерявшего всякий стыд кавалера, тихо сказала:

Водные плети, словно капкан,

Обхватили тонкий девичий стан.

Широкие бёдра русалки земной

Ласкает, лобзает вечерний прибой…

Сапфировая волна тут же окутала моё тело чуть ли не до самого подбородка. На всякий случай. Во избежание рецидива. Надо сказать, весьма своевременно, потому что в следующий миг господин Феррен вернул меня в вертикальное положение и с будоражащей хрипотцой в голосе прошептал на ухо:

– Вы очаровательны, Карина. – Моя иллюзия снова побледнела, а Шон, добившись желаемого, самодовольно улыбнулся.

Это был танец-вызов, танец-борьба… А господину Феррену нравилось меня смущать, наблюдать за тем, как я теряю контроль от его хриплого голоса, демонически притягательного взгляда и нежных прикосновений сильных горячих рук… И зачем только с ним связалась? Он был океаном, а я – всего лишь морем. Но проиграть в этой схватке я позволить себе не могла:

Он служит ей преданно и беззаветно,

Как рыцарь младой, что влюблён безответно.

Она улыбается – он плещет игриво,

Грустит – он сметает лачуги бурливо,

Кипит, пеной хлещет, бьёт скалы в порыве.

Народ покоряется его страшной силе…

Подол моего платья тотчас взметнулся и бурлящей сапфировой волной, в зеркальной глади которой отражались звёзды, грозно обрушился на материализованные прибрежные скалы. Зрители слаженно охнули, послышались робкие аплодисменты, а мой кавалер, сделав очередной оборот, заглянул мне прямо в глаза и прошептал:

Девица, что любит, признаться боится.

Ей движет не стыд, а боязнь оступиться.

Но пенный прибой был настойчив и смел