Писец относился с презрением к любому, занимавшемуся физической работой, но ниже всех он ставил земледельца. На своей работе земледельцы изнашивались так же быстро, как их орудия. Их били и нещадно эксплуатировали хозяева и сборщики налогов, их обкрадывали соседи и грабили мародеры, их подводила погода, разоряли саранча и грызуны, на них ополчались все враги рода человеческого – такова была доля земледельца.[237] Жену его могли бросить в тюрьму, детей забрать за долги.
Земледелец являл собой законченный образ несчастного человека.
Однако греки, выходцы из бедной страны, где и скудный урожай добывался с великим трудом, судили о жизни земледельцев совсем иначе. Когда поля засеяны, говорил Геродот, земледельцу остается только спокойно дожидаться жатвы. Диодор, поддерживая своего предшественника, пишет:
«Обычно у других народов земледелие требует немалых расходов и забот. Только у египтян оно отнимает немного средств и труда».[238] К тому же и среди египтян, посещавших школы, находились сторонники возвращения к земле. Это были безумцы, для которых писец и нарисовал столь мрачную картину.[*38] Впрочем, крестьянин из Соляного оазиса (совр. Вади-эн-Натрун) предстает перед нами не таким уж несчастным. Земля дает ему множество превосходных продуктов; он грузит их на своих ослов, намереваясь продать урожай в Ненинесуте (столица XX верхнеегипетского нома, которую греки назвали Великий Гераклеополь), и на выручку купить прекрасных пирожков для своей жены и детей. Как и следовало ожидать, злой человек, увидя маленький караван, захватывает ослов с их поклажей. Однако вмешиваются высокие власти. Если бы мы прочитали конец этой истории, то наверняка бы узнали, что правосудие фараона защитило поселянина.[*39]
Старший из братьев, которого сделала столь известным другая сказка, вовсе не был жалким бедняком («Сказка о двух братьях»). Он имел дом, поля, скот, орудия труда, зерно. Его жена жила как знатная госпожа, оставалась дома, пока ее муж и его брат работали на полях. Она могла спокойно заниматься своим туалетом. У нее было предостаточно времени, чтобы прибрать дом, приготовить ужин перед приходом мужа, а когда он возвращался, она ему подавала кувшин и тазик для омовения.
Описывая жилище египтян, мы заметили их любовь к садам. В городе, как и в деревне, каждый хозяин дома стремился иметь свой сад, где бы он выращивал фрукты и овощи. Особенно трудоемкой была поливка садов. Кстати, это единственная из садовых работ, о которой мы что-то знаем. Сад с огородом был разделен на небольшие квадраты канавками, пересекавшимися под прямым углом. Долгое время, и даже в эпоху Среднего царства, садовники ходили к водоему, наполняли водой глиняные круглые кувшины, своего рода лейки, приносили их, подвесив по две на коромысло, и выливали в головную канаву, откуда вода растекалась по другим канавкам, орошая весь сад. Это была нудная и тяжелая работа.[239] Изобретение шадуфа, наверное, показалось египтянам истинным даром богов.[240]
На берегу водоема вкапывали вертикально толстый столб высотой примерно в два человеческих роста. Его могло заменить дерево с обрубленными ветвями, если оно стояло на подходящем месте. К нему привязывали длинный шест, чтобы он мог вращаться во всех направлениях. К толстому концу шеста привязывали тяжелый камень. К тонкому подвешивали на веревке длиной в пять-шесть локтей сосуд из холста или обожженной глины. Крестьянин тянул веревку вниз, чтобы наполнить сосуд, затем вверх, чтобы поднять его. Он выливал воду в желоб и все начинал сначала. В саду Ипуи работало одновременно четыре шадуфа.
Эти примитивные приспособления довольно эффективны, что подтверждает их существование до сих пор. Однако похоже, что египтяне Нового царства, по-видимому, использовали их только для полива садов. Их нет ни на одной сцене, изображающей работы на полях. Что касается
