Классик когда-то сказал, что русский бунт бессмысленен и беспощаден. Арабский же бунт — бестолков и бессмысленно жесток. Я бы еще добавил — «труслив», но когда речь идет о толпах опьяневших от крови дикарей с ножиками и саблями времен предпоследнего крестового похода, это слово как-то не ложится на язык. Хотя — это чистая правда; получив уверенный отпор, арабы ВСЕГДА обращаются в бегство. Исключение возможно лишь в одном случае — если сзади их подпирает толпа точно таких же тупых уродов, которые еще не поняли, что пора линять. И у нас, увы, как раз такой случай.
— Ну вот. Осталось все это переписать набело, подшить — и передать в Научный комитет.
— Да, труд серьезный, — Корф пролистал пачку страниц. — И когда это ты успел?
— По ночам. — усмехнулся лейтенант. — Ты не представляешь, Модест, сколько в сутках может оказаться времени, если оставить скверную привычку спать.
— Никогда тебя не понимал, Серж… — покачал головой барон. — Для меня любая писанина — нож острый; а уж отгрохать такой труд меня и под угрозой петли не заставить. Хоть барышню себе на дом вызвал бы — стенографировать. Хотя да, понимаю, Ольга не одобрит. Пошутил, прости…
— Шуточки у вас… барон. — буркнул Никонов. — Все-то вам гусарствовать, не мальчик уже, вроде…
— Что ж я, по твоему, старик? — обиделся Корф. — Мне всего-то 40! Вот мой дядюшка, Модест Апполинариевич, в честь которого меня, между прочим и назвали…
Лейтенант вздохнул. Если барон начинал хвастать подвигами дядюшки — пиши пропало, это надолго. Никонов демонстративно открыл бювар и углубился в созерцание чертежа минного защитника образца МЗ-26. То, что чертеж был перевернут вверх ногами, роли не играло — и в таком виде он был куда увлекательнее рассказа барона, который Никонов слышал уже раз десять, никак того не меньше…
— …и тогда этот колбасник выскакивает в окно и шлепается прямо в куст герани! — закончил барон. — А дядя кричит вслед: «Простите, милостивый государь, куда переслать ваши кальсоны?»
— В прошлый раз был розовый куст, — заметил лейтенант. — По моему — куда пикантнее!
— Розовый? Быть не может! — возмутился Корф. — И вообще, я был уверен, что ты с головой ушел в свои бумажки и не слушаешь!
— Слушаю, барон, куда я денусь, — вздохнул Никонов. — Вас попробуй, не услышь…
Голос барона, наработанный годами практики в манеже и на плацу, заставлял вспомнить об иерихонских трубах — извозчичьи лошади, услышав иной его возглас, приседали в испуге на зады…
— А раз слышишь — послушай вот еще что. Дело было в Кологриве, дядя тогда служил в Новомиргородском уланском. И был у него денщик, Иван — дубина редкая, но старательный. А дядя уже тогда был известным проказником по женской части — и нижних чинов к тому поощрял. Так вот, говорит он как-то денщику: «Вот тебе, Иван, рубль. Сходи в город, найди себе бабу, только смотри, чтобы здоровая была».
Возвращается денщик на следующее утро. Дядя у него спрашивает: «Ну что, нашел себе бабу, здоровая была?» — Так точно, ваше высокоблагородие, еле рубль отнял».
И барон довольно захохотал. Никонов с укором посмотрел на товарища, и тут же в дверь постучали:
— Сергей, Лексеич, к вам мадмуазель Ольга. И этот, как его… нехристь. Из соседушек, вот послал Господь счастья-то…
Никонов усмехнулся. Еврейская община арендовала на Спасоглинищевском двухэтажный дом, в котором располагалась молельня и Александровское ремесленное училище[65]. Упрямая Феодора, прислуга Выбеговых упорно считала Якова за слушателя этого заведения.
— Простите, барон, в другой раз, — обрадованный лейтенант бросился к парадной двери.
— Ну вот, опять досказать не дал… — расстроился барон. — А то еще была презанятная история…
Ольга впорхнула в гостиную — радостная, улыбающаяся, светящаяся изнутри. Впрочем, увидев барона, она тут же поджала губы, принимая неприступный вид; девушка никак не могла простить Корфу тона, которым он говорил с ней во время недавних событий на Воробьевых. Корф, истинный конногвардеец, в ответ на символический реверанс, сухо щелкнул каблуками. Никонов, вошедший вслед за ней, отметил — гостья из будущего, хоть и медленно, но перенимает манеры.
Вслед за ним в комнату просочился Яша. Он был навьючен клетчатым «баулом челнока», укутанным в рогожу.
— Куда ставить, барышня? — отдувался Яков. — Тяжелый…
— Что это у вас? — поинтересовался Корф. — Мадемуазель решила сменить квартиру?
— Барон, опять вы… — поморщился Никонов, но барон и сам понял, что переборщил — сделал полшага назад, примирительно выставив перед собой ладони.
Но Ольга уже завелась.
— Хотите узнать, дорогой барон? Это очень просто устроить! Яков, отнеси пока в прихожую…
И, подхватив свою сумочку, исчезла в кабинете. Никонов, сунулся, было, вслед — но дверь захлопнулась у него перед носом.
В гостиной повисло неловкое молчание. Яша, искоса глянув на захлопнутую дверь, поволок сумку обратно. Никонов молча страдал. Барон не понимал ровным счетом ничего.
— Серж, мон ами… я все понимаю но, скажи на милость, что затеяла твоя пассия? Может, лучше мне уйти, пока она что-нибудь не учинила?
Никонов пожал плечами.
