Пить хочу, от пары глотков ничего не будет. У судьбы явно другие планы на меня сегодня.
Это уже не веселит, а бодрит.
Снимаю длинную юбку, вставляю наушники и плюхаюсь на шезлонг, достаю планшет заголовок есть, статьи нет.
“Их фамилия Рождественские”.
Делаю наброски. “Рождественские семья с удивительной породой, темпераментные, живые, выдержанные в прекрасном чувственном соусе порока. Они, словно яркие пазлы мозаики, сильно отличаются друг от друга. Их родной язык — язык любви и страсти. Им свойственна большая эмоциональность, которая является отличительной семейной чертой. Они активно жестикулируют и повышают голос, однако это не свидетельствует об агрессии. Размеренный ритм скрашивает и благоволит этому недоразумению в нерабочее время. Мало какая семья может похвастаться таким разнообразием и нагим колоритом. Рождественские могут! Они гостеприимно разведут ноги преданным поклонницам, обещая по-настоящему вулкан эмоций. Каждый найдет развлечения по вкусу".
Их травля в моем кабинете святой городской редакции, это поклёп на мою репутацию. Означает только вендетту.
Надо ещё припечатать парочку стервозных строчек в их адрес. Похоже это моя последняя статья, но правда должна восторжествовать. Мои мысли на счёт этой троицы не поменяются. Ник, когда отдельно, такой душка. А с ними превращается в генератора подколов.
Вот как-то братья не вяжутся с картиной, которая у меня перед глазами, белый песок и необъятный океан.
Поздно вечером встреча диаспоры, а сейчас проработаю свои страхи и у меня это обязательно получится. Откладываю планшет в сторону, беру дневник.
Сегодня зайду только по колено или всего ступни помочу. Очки на нос сдвигаю — там катер вдали и веселье у людей, прыгают с судна, здорово, не боятся. Но я смелая, пишу в дневник, у меня все получится.
Протираю ароматизированную страничку с лавандой и мечтаю. Закусывая ручку, перечитываю свои записи.
Тень на страничках моего дневника и капли капают, размазывая чернила. Кто выключил солнце? Только не дождь.
Втягиваю в себя очередную порцию напитка с говорящим названием. Отрываюсь от письма и натурально вскрикиваю. Второй раз за день. Только не они. Последняя мысль в этой главе перед вопросительным знаком. Зажмуриваю глаза, но открыв их, эти дьяволята не пропадают с поля видения.
— Что пишешь, Марта? Очередную кляузу строчишь?
Ник снимает мне наушники и его слова врываются в мое междустрочие, застывают хлопающими ресницами в воздухе. Эти весельчаки все мокрые, загорелые и я бледная медуза.
— Ник, женщину надо целовать во все незагорелые места, но тут тебе понадобится помощь братьев. Белую фурию солнце не берет, — оценивающе рогочет Виктор.
— Лопнет пузико. Не надорви шесть кубиков, — мое оружие сарказм и он при мне.
Средний наглец берет у меня бокал, достает зонтик из напитка, облизывает шпажку, она вся в белом сливочном креме.
— Кстати, как тебе массаж? — отпивая мой коктейль, Виктор пристраивается поближе.
— Что… Вы? — округляю глаза, кусаю щеку и осознаю, что пока я пугала всех адвокатом, они беспардонно лапали меня.
Эта мысль с гневом не сравниться, она высшая степень ярости. Арон стоит дальше всех и заслоняет мне солнце.
Скрещенные руки в локтях над головой и по контуру растекается водным ореолом, а в песке пикой покоится клинок.
Ник забирает коктейльную вишенку, подбрасывает и проглатывает.
— Лапушка, мы старались, — пережевывая лакомство, выдает женатый гений. — Не надо было вовлекать щенков в шантаж. Они такое не кушают, — покрутил флешку возле носа. — Дедушка привет передавал, кстати.
Я алый штрих код на попе кому-то оставила, вот сейчас и узнаем. Приподнимаюсь и оседаю обратно.
— В самолете. Это тоже вы? — прищурившись, завершаю расследование вопросительным тезисом.
— Моя только бумага, — Ник поднимает руки вверх.
— Маркер мой, — нашкодивший Виктор смотрит в пол и вздыхает. Все ясно. Срываюсь, бегу к Арону с целью снести великана.
— Искупаемся, Марта, — он поворачивается и спокойно забрасывает меня через плечо.
Быстрыми шагами идет в воду. Колочу по спине, кусаюсь, получаю грубые шлепки его крепкой пятерни. Реакции нет, он уже по колено зашел. Смотрю на Ника. Он в моем дневнике.
— Ник помоги! — крик хриплый, прерывистый. Дневник падает с его рук, он бежит следом.
— Арон, не надо. Все отпусти. Она боится.
Но терминатор юриспруденции не слышит призывы Ника и я испытываю приступ, глотаю ртом воздух и проваливаюсь в темноту.
Небеса разорвало на мелкие осколки. Падая блестящим дождем, они указывают на лицо Николаса.
Первое, что вижу в этом раю, его глаза. Каждая клеточка моего естества растекается в янтарно смолистом оттенке его глаз. Связные мысли еще не подъехали и приходится довольствоваться эмоциями ребенка.
— Откуда я знал, что она боится чего-то. Женщина-вызов. Зачем только пошла на пляж, если так страшится воды, — Арон пытается оправдаться, но тщетно.
— Кажется, ей лучше, глаза открыла ведь, — Виктор тоже завис надо мной.
