Притихла покорно. А я удержаться не могу. Чувствую, как тянет меня. Понимаю, что веду себя как пацан. Глупо. Но неизбежно.
— Тебе бы бежать от меня, невеличка, — хриплю я в ее ротик.
Поддаюсь соблазну и накрываю припухшие губки поцелуем. Осторожно. Не напугать бы. И так, весь день как зверь себя вёл.
Но она поддаётся. Отвечает зверю на поцелуй. Влажный язычок нерешительно касается моего языка. И такой кайф от этого ее скромного отклика ощущаю. Будто прощение ее получил. Позволение целовать.
Подтягиваю невеличку теснее к себе. Зарываюсь пальцами в червонное золото ее волос. Двигаюсь инстинктивно, подаваясь бёдрами ей навстречу. Словно какая-то дикая прелюдия к чему-то большему.
Осознаю, что снова перехожу границы. Нельзя так с ней. Нежно надо. Да только остановиться не в силах.
Выдергиваю плед, застрявший между нами, и отбрасываю в сторону. Прохладные пальчики касаются моей шеи, и я уже рычу от сдерживаемого желания снова обладать ею.
«Не надо так!» — вопит внутренний голос.
Но я его не слушаю, продолжаю шарить голодными руками по хрупкому телу. Вздергиваю платьице, которое ещё утром сам надел на свою невеличку. Скольжу рукой вниз по спине и холодею.
Шелковистую кожу рассекает грубая полоса.
Перед внутренним взором тут же предстаёт платье мини, сплошь в засохших кровавых пятнах. Шрам.
Достаточно яркое напоминание о моей несдержанности, вынуждающееся меня наконец отпрянуть от сладких губ.
Анечка глотает воздух, в растерянности хлопая глазами. А я морщусь от боли, представляя, сколько ей пришлось пережить.
— Надо остановиться, — начинаю я, пытаясь взять себя в руки.
Аня торопливо слезает с моих коленей, стыдливо пряча лицо. Прикрыв глаза, потираю лоб в попытке подобрать слова, чтобы объясниться. Снова ведь обидится.
Как вдруг слышу торопливые шаги рядом. Распахиваю глаза и только успеваю вскочить с дивана, когда Аня уже летит в бассейн.
— Твою мать!
В пару шагов достигнув цели, прыгаю в воду, даже забыв набрать в лёгкие воздуха.
Ну, идиот же! От неё вообще глаз отводить нельзя!
Подхватываю трепыхающееся в воде тело и тяну на поверхность. Тут-то зрячий не всегда сориентируется. А она вообще наверно как в вакуум попала.
Аня кашляет, пытаясь выплюнуть воду, попавшую в горло. А я подгребаю к бортику. Опираюсь на него рукой, желая отдышаться, и припираю девушку к стенке.
— Глупенькая, ну куда же ты опять бежишь? — выдавливаю, убирая с ее лица мокрые прядки. — Это ведь каждый раз заканчивается плохо.
— Да вы же опять сейчас гадость какую скажете! — выпаливает она неожиданно яростно, видимо взбодрившись незапланированной холодной ванной.
И этот ее выпад как глоток свежего воздуха.
Так лучше. Злись на меня. Только не молчи. Не беги.
— Не скажу. Сегодня. А если завтра по трезвой опять что-то ляпну, то ты меня огрей чем-нибудь тяжёлым.
Аня затихает на время, словно обрабатывая сказанное мной. Наконец приподнимает лицо мне навстречу:
— Значит в этом дело? — прерывисто дыша спрашивает она. — Поэтому вы снова так странно себя ведёте?
— Я даже сам не знаю, что для меня страннее. То, как я веду себя сейчас или то, какой я все остальное время. Но сейчас я чувствую себя определенно лучше, чем обычно.
Девочка как-то разочарованно кивает своим мыслям.
— Вслух свои выводы делай, — требую я.
Она мнётся. Закусывает побледневшую от холода губку и хмурится.
— Это многое объясняет. Люди ведь нередко ведут себя под градусом несвойственно.
— И?
— И ничего! — ворчит она. — Я уже успела подумать, что вы оборотень!
Смеюсь от облегчения:
— Можно и так сказать.
Обнимаю стройную талию, и приподнимаю девушку над водой, усаживая ее на бортик. Уже зубами стучит. А губы того и гляди посинеют.
Подтягиваюсь на руках, выбираясь из бассейна:
— Посиди секунду спокойно, чтобы опять куда не вляпалась, — усмехаюсь я, направляясь к дивану.
Беру плед и возвращаюсь к трясущейся от холода девушке. Заворачиваю ее в тонкую ткань и, подняв ее на руки, спешу к дому.
Хоть бы не разболелась.
Толкаю ногой дверь, и направляюсь прямиком к своей комнате. Трижды чертово дежавю. Снова вхожу в ванную и, опустив девушку на мраморный пол, включаю горячую воду.
Аня взвизгивает от неожиданности, и пытается увернуться от струй, что на охлажденной коже ощущаются едва ли не кипятком.
— Согреться надо, — наставительно говорю я, подпихивая ее обратно под воду. — Сейчас привыкнешь.
Стягиваю с себя мокрый костюм, кидаю на пол. Потом разберусь.
Вот же идиот! Не надо было так отталкивать. После дневной выходки она себе невесть что надумала.
Поднимаю взгляд на Аню. Так и стоит в своём платьице под душем. Не двигается.
— Раздеваться не собираешься? — резковато получилось.
Злюсь-то на себя, она не при чем.
— Я у-уже согрелась, — выдавливает, выдавая дрожь в голосе.
Ну что опять?
— Зачем врешь?
Вздыхает рвано, явно собираясь с силами:
— Вам бы тоже… погреться. Заболеете ведь, — она опускает невидящий взгляд в пол.
А я рот открываю от неожиданности.
Опять она меня с толку сбивает. Я же весь вечер больше ни о чем думать не мог, как о ее словах…
Хмурюсь. Есть ей дело до зверя. Почему?
