– А взрослые делятся на две части. Первые отворачиваются, чтобы не испытывать жалость, а вторые ей упиваются. Сразу начинают лезть под кожу, чтобы удовлетворить своё любопытство, топят в нравоучениях, давая никому ненужные советы. А вот кто ты?
– Я? – прикусила щеку, чтобы не распахнуть рот в изумлении от столь взрослых размышлений. – Я просто одинокая, Егор. И мне очень нравится проводить с тобой время. Не потому, что жалко, а потому, что ты прикольный.
– Хм, – Егор сложил стопку с грязной одеждой на пол, покосившись на белоснежную простынь и сел на диванную подушку. – Ну, давай играть тогда?
– Хочешь, я постираю? К утру всё высохнет, —максимально спокойно спросила, засунув в рот бутерброд. Поставила поднос с едой перед нами и стала шваркать чаем, пытаясь заполнить тишину чавканьем.
– Хорошо, – тихо ответил Егор.
А я с облегчением вздохнула, взяла его вещи и понесла на кухню. Сердце бешено стучало, когда разбирала потрепанную одежду, но держалась изо всех сил, чтобы не спугнуть мальчугана. Мне почему-то было очень важно его доверие. Не нужна ему моя жалость, бесполезно это чувство. И для него, и для меня…
– Ну? Идёшь или уже сдаёшься?
– Иду, Егор… Иду…
Так мы и просидели у телевизора до поздней ночи, пока малыш не вырубился, крепко сжимая джойстик в своих руках. Он медленно съезжал по поверхности дивана, пока не упёрся носиком в моё плечо. А я застыла, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить его сон. Так и сидела, рассматривая красивое лицо, пересчитывала шрамы, рассматривала ссадины и перебирала взлохмаченные после душа волосы. И хорошо было. Спокойно. Я аккуратно взяла его на руки, прижала к себе всего на мгновение, но этого хватило, чтобы Егор глаза распахнул.
– Тш-ш-ш-ш, – опустила его на диван, укрыла одеялом и выключила телевизор, погружая квартиру в привычную темноту. – Спокойной ночи, Егорка.
– Спокойной ночи, Ксюша…
Я развесила его вещи на балконе, закрыла дверь и закурила, спрятавшись за ветвистой искусственной пальмой. Сжимала в руках телефон, но не для того, чтобы прослушать голос мужа, который уже не слышала почти неделю, а чтобы позвонить… Убежала из квартиры Германа, как истеричка последняя. Всю неделю просыпалась в поту, пытаясь отдышаться от воспоминаний, что отравили мои сны. Мне больше не снился Игорь, мои сновидения были пропитаны чужим голосом, чужим телом и чужими словами. Стоит лишь закрыть глаза, как мир начинал крутиться сломанным колесом обозрения, подкидывая не вид города, а поджарое тело Германа, странную татуировку и шальной блеск глаза. Эх, Гера…
Мчалась в машине по городу, уничтожая себя тоннами оскорблений и жгучей ненавистью. Если б могла, то придушила, лишь бы вырвать всё произошедшее из головы. А влетев в квартиру, первым делом легла в горячую ванну, чтобы вытравить его запах из своей кожи. Он, как наваждение, что уже никогда не исчезнет. Заставила себя не думать о нём. А он и не звонил…
Я каждый день прокручиваю в голове то злосчастное утро. Проснулась от дикого сердцебиения, что было предвестником надвигающейся панической атаки. Всё было чужим… Квартира, вчера казавшаяся тёмным уютным пузырём, стала обретать реальные черты, выдавая в своём интерьере характер её владельца: практически чёрный паркет, светлые тона и контрастные стены, отделанные натуральным деревом. Чётко, по делу, со вкусом и без мишуры. Прямые линии, простые цвета, лаконичная мебель и ни единого следа женщины, уж мне в силу профессии, это очень бросалось в глаза. Помню, как повернулась и долго рассматривала его красивое лицо, что во сне теряло свою жёсткость: линия скул уже не грозила порезами, губы становились мягче, а из глаз не сыпались искры, лишь по-детски громкое сопение заполняло тишину спальни. Ладонь вспыхнула от желания притронуться, чтобы убедиться, что не сон это… И тогда меня накрыло. Затряслась, как лист осиновый. Хотела было сбежать, но сил не было, поэтому просто замоталась в простыни, как мумия, и стала покорно ждать его пробуждения. В голове летали его откровения, комплименты и хриплые стоны, не дающие и шанса пробиться голосу Игоря.
Герман не мог не проснуться от моей немой истерики. А как только набралась смелости и скрылась в ванной, руки сами потянулись к телефону. Рыдала не от сожалений, а от беспомощности и осознания, что собственными руками открываю ящик пандоры. Понимала, что Герман слышит, но ничего не могла с собой поделать. Действовала, как кукла, бездушная и безжалостная.
Он имеет право злиться. И даже если будет делать вид, что не произошло ничего, тоже будет прав. Гера с такой стойкостью терпел побои, даже бровью не повёл, когда я ногтями раскрасила его мощную спину, щедро засыпав беспочвенными обвинениями. Да мне голову сорвало, когда он конверт мне на стол бросил, я даже не задумалась заглянуть в него, потому что боялась испачкаться. Казалось, что если увижу сумму, в которую меня оценили, то уже никогда не отмоюсь от унижения. Поэтому и решила растоптать его. Получилось… Поэтому и не звонит. Знать больше не хочет.
