Сын смотрел на него своими голубыми глазами, и вдруг его зрачки сузились, а уже в следующее мгновение у волка на руках очутился белоснежный котёнок ирбиса. Того чуть не разорвало от радости. Даже забыл, что только что возмущался кошкам. Ну сегодня прям день открытий и потрясений.
– Вы видели?! Видели?! Он у меня обратился первый раз! У меня!
Мы с Ниром переглянулись и заулыбались. Дети оборотней не обращаются как минимум в первый раз, если не чувствуют себя в безопасности, а интуиция у них иногда бывает посильнее, чем у взрослых. И это стало только ещё одним подтверждением, что волк действительно искренне любит малышей, независимо от вида. Хоть и ворчит, куда ж без этого.
Сейчас же он носился с котёнком туда-сюда, показывая его нам, будто мы могли не заметить, и сиял как начищенный пятак от гордости, что сын для первого оборота выбрал его. И этот мужчина когда-то казался мне монстром…
Теперь уже многое было в прошлом. Ведь как можно припоминать былое тому, кто едва не падает в обморок, услышав про штучки для мам и детей, а потом бегает по комнате с криками радости из-за оборота сынишки?
К слову, в дальнейшем мне ещё ни раз предстояло убедиться, что волк действительно теперь поступает от души, а не притворяется больше. А также что не делает различий между малышами.
Наравне он целовал их, баюкал, одинаково морщился, меняя подгузники (да-да, мы с Ниром всё же решили, что будет справедливо порой делить всё на троих, а не только радости, хотя волк и усиленно отлынивал, конечно же), придумывал всё новые идеи «как облегчить мне жизнь» или очередные графики, отчего у меня уже глаз начинал дёргаться. Ну и разумеется, волк всё ещё был уверен в своей неотразимости. Правда в том, что я не могу его полюбить, он тоже был уверен… Настолько, что даже не поднимал эту тему никогда. И делал вид, что не слышит наши с Ниром признания и нежности.
Нет, я не пыталась его специально задеть, когда признавалась в любви другому своему истинному. Просто с Ниром это выходило само. Мы часто это произносили до появления волка – Ниру важно было слышать, что я люблю его. А мне было бесконечно тепло от его признаний.
Адан же больше не произносил тех слов. Он будто бы принял для себя какое-то решение, суть которого заключалась примерно в том, что раз его не гонят, позволяют ему то же, что Ниру в постели и просто в доме, а также не делают различий в его отцовских правах и обязанностях (хотя как раз последними он был готов бы поступиться), то его жизнь и так неплоха.
Да и по сути, что для чёрного волка – любовь? Слова лишь. Наверное…
Так я думала ровно до тех пор, пока не случилось страшное. То, что заставило меня стать ещё осторожнее в будущем с другими и более открытой в кругу семьи, частью которой уже был и волк. Притом неотъемлемой. Иногда вообще казалось, что мы жили втроём всегда. То есть теперь впятером, разумеется…
В тот день, когда детям исполнилось лишь пару месяцев отроду, я расстелила во дворе покрывала и собиралась устроить им солнечные ванны. Благо, погода позволяла, солнышко пригревало. Нир должен был вернуться вот-вот из прайда (в последнее время он стал ещё больше вникать в его дела, особенно в вопросы обеспечения и организации жизни маленьких ирбисов, которые как и он когда-то, остались сиротами, ну а глава с радостью поддерживал его инициативы и сам активно принимал в них участие, показывая на собственном примере, как это важно и нужно).
Волк был в стае, собственно, по тем же вопросам. Старался не отставать от Нира. Ну и стая чёрных уже долгое время находилась в растерянности. Поэтому нужно было их контролировать.
Мало им было альфы двух стай, которая могла вывернуть мозг наизнанку совершенно случайно, шныряющих по их стае серых и ирбисов, так теперь ещё их альфа начал всерьёз следить за тем, как они выстраивают отношения в семьях.
Если раньше не считалось зазорным взять себе в дом любую понравившуюся девушку, пока не надоест, а обращаться с ней в лучшем случае как с прислугой (да что говорить, прежний альфа сам раздавал волчиц вместо подарков), то теперь требовалось прекратить эту практику, а тех, кто противоречил, альфа наказывал жёстко, а порой и жестоко.
Каждый раз, когда сталкивался с тем, что отец продал свою дочь кому-то из стаи или когда находил человеческих пленниц у своих волков, Адан свирепел. Превращался в себя прежнего – беспощадного, хладнокровного, готового на убийство. Зато возвращаясь домой потом, подолгу сидел у постели дочери, глядя на неё через бортик кроватки, тёрся щекой о крошечные пальчики и молчал.
