— Тогда до встречи на земле, — даже не поморщился он, снова услышав рядом имя жены и Моржова, и улыбнулся, сжимая потеплевшие Маринины пальцы.
— Счастливого полёта! — прозвучало в ответ.
Достоинство, с которым вёл себя Гомельский всю дорогу, его спокойствие и вежливость уверенного в себе человека, то, как он держался с экипажем и персоналом: просто и без превосходства, сильно выдавало в нём породу, а ещё словно накрывало невидимым щитом и Марину.
Как говориться: изменяешь — будь мужиком. И не было в нём ни мелочности, ни боязливой суеты, ни трусоватого смущения, когда она была рядом. И с ней наедине он не опускался ни до неуклюжих объяснений, ни до вороватых объятий, ни до непристойных намёков. И это уважение к себе, к ней, ко всем — подкупало.
Никогда ещё Марина не чувствовала себя так… комфортно?
Нет, это было какое-то ужасное, казённое слово, которое можно было применить разве что к дешёвой квартирке с кондиционером. Жила Марина и в таких. Но с Гомельским ей было не так. Ей было… тихо.
Не вопила пожарной сиреной совесть, не подавала сигналов опасности система «охраны личного пространства», не скрипел зубами грёбаный стыд, не занудствовала даже мораль, вечно стоявшая на страже нравственности и этики. Было тихо от всех этих голосов в голове, что должны бы звучать: укорять её, стыдить, смущать, дёргать. Одним взглядом он все их гасил.
Было тихо, уютно, светло, безмятежно, как в бабушкином доме, где единственными звуками были тиканье настенных часов да скрип половиц. Тихо и волнующе, как в библиотеке — одном из любимых её мест, когда ведёшь рукой по истёртым корешкам и знаешь, что за каждым из них есть голос, история, целый мир, и он принадлежит тебе одной. Тихо как перед дождём. Как перед рассветом. Или, когда тонешь.
И Марина уже любила его за эту тишину. За её правильность и неправильность одновременно.
За то, что он сказал: «Я не могу жить без тебя», и она ему поверила.
За то, что самолёт взлетел, а она тонула в Нём. Медленно, блаженно шла ко дну, но не как утопленница, а как русалка. Словно чувствовала, как прорезаются жабры, как отрастает хвост, и как мягкое песчаное дно вот-вот примет её и скроет в водорослях, словно она вернулась домой. Словно родилась русалкой, только забыла это.
Она словно возвращалась к себе, когда, укрывшись мягким пледом и положив голову на подлокотник дивана, смотрела на Него. А Он точно так же смотрел на неё с дивана напротив и молчал. Словно древний могучий ритуал обмена слюной пробудил в них давно забытую способность говорить без слов. И на этом астральном, телепатическом, эфирном уровне они узнали друг о друге главное: их уже не разделить.
Если она русалка, он отрастит плавники. Если он прольётся дождём, она будет песком, что его впитает. Если станет закрытой дверью — он найдёт ключ.
Их словно вырезали из одной кости. Слепили из одного куска глины. Выточили из одного камня. Их можно разлучить, но это уже ничего не изменит — они одно целое. Две половинки, что будут ползти, тянуться, стремиться друг к другу до скончания времён, пока вновь не обретут друг друга.
И это знание было настолько же сильным, насколько и молчаливым.
Марина не знала, что он ест на завтрак, как пахнут его волосы под дождём, как он поёт в душе, о чём читает перед сном, какая музыка в его наушниках, но она знала, что готова до конца жизни открывать его для себя.
А ещё слушать его голос.
И он её словно понял.
— Какой странный у тебя загранпаспорт, — протянул Роман руку к её документу с крестом на обложке, что лежал на столе между ними.
— Я гражданка Мальты, — улыбнулась она пробежавшим по телу мурашкам. — Намного удобнее, чем делать всякие визы. Достаточно инвестировать полтора миллиона долларов в Мальтийские острова и у тебя пожизненный безвизовый доступ почти в двести стран мира.
— Серьёзно? — он аж приподнялся. — А почему мне об этом раньше никто не сказал?
— Наверно, ждали меня.
— Да, я — ждал, — улыбнулся он и больше ничего не добавил.
Стюардесса, услышав их голоса, осмелилась предложить ужин.
— А господин Моржов? — показала она в сторону спальни, где Моржова уложили поперёк двуспальной кровати, и оттуда до сих пор доносился храп, но посмотрела при этом на Марину.
— Не стоит его будить, — уверенно покачала она головой.
И это было именно то, что она даже не пыталась объяснить Роману, уверенная, что он поймёт зачем им сегодня Моржов и точно знает зачем он им вообще.
Затем, что нельзя им оставаться наедине. Затем, что Гомельский женат, а если она не прикроет его спину от Туманова, то плакал его развод. Затем, что Моржов, похоже, строит большие планы на Маринину компанию, и не самые честные. А ещё затем, что она привыкла доверять своей интуиции.
Она, конечно, откровенно потеряла голову, и готова была и «улететь», и улететь с ним хоть на край света, когда он предложил, но вид пьяненького Моржова её отрезвил. Вот такой парадокс. И Марина была рада, что не оступилась, хотя ещё никогда Штирлиц не был так близок к провалу.
