— Я тоже, Ром, — подняла Марина лицо, чтобы посмотреть ему в глаза. — Но дело даже не в том, что ты женат.
— Только не говори, что я тебе не нравлюсь, — подозрительно прищурился он.
— Ну-у-у, чуть-чуть нравишься, — кокетливо склонила она голову набок и показала пальцами: — Вот на столько.
Чёртово платье! Проклятая Ривьера! И этот Гомельский. Она кокетничала! Она была влюблена. И думала, блин, о чём не следует.
Он белозубо рассмеялся, но ответил вполне серьёзно, хоть и многозначительно:
— Если бы ты только знала, насколько на самом деле… нравишься мне.
— Э-э-э, кажется, знаю, — закатила Марина глаза, припоминая вчерашний размер его ширинки. Но он понял. Секунду подумал, прикрыв один глаз, словно оценивая насколько её ощущения были объективны и уверенно покачал головой:
— Нет. Но ради чистоты эксперимента, можем повторить, — он потянулся к её губам, ничуть не смущаясь, что, если только ради «чистоты», то между ними вообще-то лавочка.
— Я и так всё знаю, — слегка отодвинулась она.
— Не знаешь, — поймал он её за шею, подтянул к себе и прошептал в самое ухо. — Даже не догадываешься насколько не всё. И насколько это неизбежно.
«Ещё чуть-чуть и он утянет меня в гостиницу силой. И я ведь не буду возражать», — едва не задохнулась Марина от его близости. Сердце замерло, сжалось, заныло. И не только сердце. Но всё же отстранилась.
— Я знаю, Ром, что ты разводишься.
Можно сказать, выдвинула на оборону тяжёлую противотанковую артиллерию. Или нервнопаралитический яд. Так Роман застыл. Пару секунд смотрел на неё не моргая. А потом медленно выдохнул.
— Марин, я не могу тебе сейчас ничего ни предложить, ни пообещать. Не должен. Не имею права. Так это, — он поморщился, — может быть долго, изматывающе, некрасиво и без всякой надежды на успех.
— И это я тоже знаю. Наверно, слишком долго прожила с адвокатом по разводам, — улыбнулась Марина.
— Я не хотел тебе говорить. Но раз уж ты сама ВСЁ ЗНАЕШЬ, — улыбнулся он.
И как-то глупо было сейчас повторять, что дело не только в том, что он женат, тем более разговор ушёл совсем в другое русло, но всё же она поправила со лба его волосы, посмотрела в глаза и сказала:
— Уже не важно, что ты женат. Но сейчас так надо.
Он кивнул. Опустил голову. Выдохнул. А потом снова на неё посмотрел:
— Тебе сказал Туманов?
— Туманов был вторым. Первой приехала твоя жена.
Роман болезненно поморщился, но промолчал. А Марина продолжила:
— Я покривлю душой, если скажу, что мне жаль ваш брак. Но мне искренне жаль в твоей жене ту маленькую девочку, которой довелось пережить такую страшную трагедию в детстве. И жаль, что у вас не сложилось. Она по-настоящему горюет из-за развода, Ром. Никто за всю жизнь лучше тебя к ней не относился. Ты ей дорог.
— Настолько дорог, что она попросила никому пока не говорить и тут же поехала к тебе жаловаться, а с Моржовым… — он осёкся на полуслове.
Спать? «Шлюшка-жена», — тут же вспомнилась характеристика Туманова. Да и Ленкины замечания про сложные слова и вопросы, что задавала по чьей-то указке Лиза, очень вписывались в тандем Лиза плюс Моржов.
— Она с Моржовым? — недоверчиво прищурилась Марина.
Роман уверенно кивнул.
— Ром, не стоит слепо доверять ищейкам Туманова, — Марина покачала головой. И как же ей хотелось, чтобы они на самом деле ошиблись. Измена — это больно. Это словно перечеркнёт всё хорошее, что было в браке. А оно ведь было. Да ещё беспощадный адвокат будет без конца ковырять и ковырять эту рану. А значит, этот уже безумно дорогой ей человек будет страдать. — Они просто собирают факты, — убрала она снова упавшие на его лоб волосы. — Но даже факты можно истолковать по-разному. Установи жена слежку за тобой, и мы бы тоже подозрительно долго пили чай у меня на кухне, эти царапины могла оставить вовсе не кошка, — коснулась Марина его руки, — и цветы, заказанные тобой на мой адрес… Всё это факты. Но что они доказывают? Ничего.
— Я получил информацию из более достоверных источников, Марин. От самого Моржова, — он обнял её, согнув руку и прижался виском к виску. — Но, если бы у неё был один Моржов, я бы простил и забыл. Он её любит, давно, безнадёжно. И его я уже простил. Но она… — он снова осёкся, тяжело вздохнул, словно сомневаясь, имеет ли он моральное право обсуждать с Мариной жену.
— Я бы хотела сказать тебе: не рассказывай. Понимаю, что это не по-мужски, нехорошо, неправильно. Но куда более неправильно носить это в себе, Ром, — погладила его Марина по колючей щеке. — Не хочу, чтобы тебя что-то мучило. Никогда.
— Зачем я без тебя вообще жил? — поцеловал он её в висок. — Она не любит нашу дочь, потому что Дианка моя.
Слово «дочь» сработало как холодный душ и Марина отстранилась.
— Не твоя?!
— Нет, как раз наоборот, моя. А могла быть не моя. Моржов сказал, Лиза ему плакалась, что я оторву ей голову или выгоню, если именно так и окажется.
Марина забыла, что надо дышать.
— Она сомневалась? До родов? Или уже после?
