— Ну значит вы с ним похожи, — усмехнулась она. — Только у него получилось лучше.
— Я серьёзно, Марин. И мне жаль, если у меня не будет выбора.
— Выбора? — отстранилась Марина, чтобы на него посмотреть. В его ледяные маленькие глазки. На его тонкие зло, упрямо сжатые губы. — А сейчас он у тебя есть?
— Моё предложение ещё в силе. Подумай.
— О чём? Об инвестициях от твоего банка? Или о неожиданном замужестве?
— Я о втором.
«Ах вот как ты, сволочь, решил вывернуть? — усмехнулась Марина. — Дурацкое предложение замужества преподнести как серьёзный обдуманный шаг. Отказ принять как оскорбление. А унижение сделать основанием для объявления войны. Причём мне, за то, что я, как и Лиза, предпочла Гомельского. Ну что ж, прекрасно, Миша Моржов, просто прекрасно. Ставлю «пять», неси дневник».
— Тогда — сразу «нет», — категорично покачала головой Марина. — Ну, давай, теперь удиви меня. Скажи: это бизнес и ничего личного.
— Это бизнес, Марина Вячеславна, — криво улыбнулся он. — Но всё в нём всегда очень и очень личное.
И они бы, конечно, ещё мило поболтали, только к ним уже подошла Лиза, а Марина, наконец, увидела няньку.
Увы, это была совсем не Зойка. Хотя Марина надеялась.
Девушка была моложе, а вот косметические процедуры на её лице, наверно, подешевле. Очень уж вблизи они бросались в глаза. А может, просто Зойка симпатичнее?
«Или я просто невыносимо по ней скучаю», — дала себе Марину установку обязательно по приезду позвонить. Хотя сходство лиц со всеми этими перекачанными губами, приподнятыми скулами и татуированными бровями даже не удивило.
— Марина Вячеславна? — удивилась Лиза и как-то растеряно посмотрела на Моржова, который вдруг положил Марине на спину руку и нагнулся к самому уху.
— Я не угрожаю, Марин, я всего лишь предупредил, — прошептал он.
— Я так рада… — осеклась на полуслове Лизавета, но всё же натянула на лицо улыбку и закончила фразу: — …вас видеть. — А потом словно очнулась. — Здорово, что у вас тоже оказались здесь дела. Михаил столько рассказывал нам об Апулии. Правда, мама? — обернулась она. — Что я просто счастлива, что мы прокатимся вдоль всего побережья. Ну где же, где эти знаменитые оливковые деревья? — оглянулась она и засмеялась.
— Прошу в машину, — засуетился Моржов, когда безукоризненный итальянец-водитель принялся открывать для них двери длинного лимузина.
— Мы же все поместимся? — обернулась Лиза к мужу.
— Да, — улыбнулся он сидящей у него на руках Дианке, а потом подмигнул Марине, — к сожалению.
Трудно сказать, долгой ли была дорога. Марина, занявшая место в уголке, всю дорогу усиленно старалась не слушать Лизу. Но это было трудно. Потому что её болтовня напрягала не барабанные перепонки, она разрывала в клочья душу.
— Она сказала «мама», представляешь? — в сотый, нет, в тысячный, в миллионный раз повторяла она мужу. — Мама! Представляешь? Потянулась ко мне и сказала «ма».
— Ма! — тут же повторила довольная Дианка на руках у Романа.
— Девочка моя, ну-ка повтори, — тут же засюсюкала с ней Лиза.
И ужаснее, невыносимее, тяжелее всего было не это натужное сюсюканье. А настоящие, живые слёзы, что стояли у Лизы в глазах.
Это полосовало Марину на ленты, когда посреди многословной бравады голос Елизаветы вдруг срывался, и она опускала пониже лицо, словно ей срочно понадобилось поправить Дианкины башмачки или подол своего платья.
Это испепеляло Марину до тла, когда Лиза всё же находила в себе силы как птица Феникс возродиться из пепла и снова принималась рассказывать какие-то глупости: про типичные для Апулии домики «трулли» с крышей в виде конуса, полностью построенного из камня, про Негроамаро — лозу греческого происхождения, из которой получалось тёмно-красное вино с горьковатым привкусом. Только вот в её болтовне остро чувствовалась такая горечь, что такое вино, пожалуй, забраковали бы.
А Марина каждой клеточкой ощущала её горе настолько, что готова была на ходу выпрыгнуть из машины, не то, что день провести на яхте.
Лиза была сейчас так похожа на Марину год назад, когда с той словно живьём содрали кожу. Когда в сердце ей словно воткнули нож, но, истекая кровью, она пыталась делать вид, что всё прекрасно. Она держится. Она справляется. С ней всё нормально. Всё хорошо.
В эгоистичной лживенькой фальшивой Лизоньке видеть такую настоящую боль было неожиданно и невыносимо. Марине страшно было себе даже представить, что Лиза Гомельская чувствует, осознавая, что вот эти самые дорогие и близкие ей люди — муж и дочь, сидящие с ней рядом, вот-вот исчезнут из её жизни.
Это пробирало до костей. И было невмоготу от того, как искреннее неподдельное горе она пытается прикрыть лживой натужной весёлостью. Потому что не может позволить себе даже горевать. Ей нельзя, она словно запретила себе, потому что так была перед ними виновата, что даже показать, как они ей на самом деле дороги, не имела право.
