И кто бы что ни говорил, как бы Гомельский не презирал жену за измену, Марина не верила в неё. А ещё видела, что как бы он не уговаривал себя, будто ему всё равно, это невозможно — прожить три года с человеком, а потом равнодушно отмахнуться и забыть. Бледный, сцепивший зубы Гомельский, выглядел едва ли лучше Лизы.
И вообще эта машина выглядела для Марины как катафалк, а Лизин монолог как реквием по мечте, которая для этой девочки так и не сбылась.
Кроме неё и Гомельского, знал, как всё нехорошо разве что Моржов, что с подавленным видом разглядывал свои наманикюренные ногти. Гномиха с написанным на лице желанием, чтобы её свиристелка-дочь, наконец, заткнулась, уставилась в окно. Папаша Мурзин разглядывал няньку. А блондинка нянька, одна, наверно, не понимавшая суть всей этой мизансцены, где каждый тщательно скрывал свои тайны, тыкала в телефон, воспользовавшись свободной минуткой, и не парилась по поводу происходящего.
— Миш, не хочу никого обременять, — поймала Марина за руку Моржова, когда лимузин остановился у величественного белоснежного лайнера и большая часть пассажиров уже вышла. — Подскажи, как я могу самостоятельно добраться отсюда до ближайшего аэропорта. Обычного, не частного.
— Марин, не глупи, — уже на улице, после того, как помог ей выйти, по-деловому выпрямился и серьёзно покачал головой Моржов. — Ты приехала сюда посмотреть яхту. И ты проведёшь это время на яхте. Она огромная как четырёхтажный дом. С другими «жильцами» можешь даже не встречаться, даже за обедом, все будут заняты своими делами.
— Нет, ты не понимаешь.
— Я понимаю, — подал он руку, помогая ей шагнуть с пирса на палубу, вдруг проявив чудеса сообразительности. — Видеть ребёнка одного возраста с твоим, но чужого. Видеть мужчину, что хотелось бы назвать своим, принадлежащим другой женщине. Видеть семью, которой у тебя нет. Ты даже не представляешь себе насколько хорошо я тебя понимаю. Но мы дойдём к вечеру по морю до Отранто, там я и закажу тебе машину до аэропорта.
— Нет, не отпускай эту. Я только посмотрю яхту и пусть она меня отвезёт.
Он тяжело вздохнул. Помялся. Развёл руками.
— Ну, хорошо, пусть, — и дав указание водителю, потрусил вверх по ступенькам на корму.
— Сбегаешь? — заставил её вздрогнуть прозвучавший над ухом мурашечный баритон Гомельского.
— Прости, Ром. Но я здесь правда лишняя.
— А Моржов? — усмехнулся он.
— Он друг семьи. Он владелец яхты. Он, — задумалась Марина. — Кстати, он объявил мне войну.
— Не бери в голову. Он просто обижен. Но ты слышала, как Лизавета старается? И любимую им Апулию уже проштудировала вдоль и поперёк. И направо налево его заботу и щедрость расхваливает. Сейчас она ещё зажмёт его в какой-нибудь ванной, и поплывёт наш Михал Петрович, как миленький, во всех смыслах этого слова, — помог он Марине подняться по крутым ступенькам. — Всё как рукой снимет. Во всех смыслах этого слова.
— Да ты циник, — взялась Марина за хромированный поручень и откровенно опешила от открывшегося взору великолепия. — Она, между прочим, твоя жена.
— Забудь. Хотя наблюдать, как она ревнует к тебе Моржова, забавно.
— В каком смысле? — подняла Марина голову к потолку и отодвинулась, увидев себя в зеркальном отражении.
«Так он у Лизки ревность хотел вызвать? Вот зачем принялся меня тискать на лётном поле? Ай да Моржов! Ай да молодец!»
— В самом прямом, — пропустил Роман, спешащего по своим делам стюарта и оглядевшись, резюмировал: — А вот тут мне нравится. И не знаю, как ты, я бы такой пятизвёздочный отель прикупил.
Рядом с Гомельским Марине, конечно, нравилось больше. Спокойно, легко, тепло. Но и одной, когда его всё же отвлекли, было не так чтобы тяжело. Она переходила из каюты в каюту, из зала в зал, ступала то на мягкие ковры, то на тиковую палубу. Скользила рукой то по велюровой обивке диванов, то по деревянной отделке лежаков. Заглянула в капитанскую рубку, поулыбалась итальянцу-капитану, так как ни слова на его итальянском английском не поняла. И даже как-то расслабилась, пока случайно не зашла в детскую.
Безмятежно раскинув в сторону ручонки в кроватке мирно посапывала Дианка.
— Можно… я подойду? — шёпотом спросила Марина няньку, вцепившись в косяк. — Вас как зовут?
— Алиса, — подскочила девушка, уступая Марине место. Скорее она была, конечно, молодой женщиной, опрятной, милой, строгой, Лиза на фоне неё выглядела девчушкой. Но Лизы здесь, к счастью, не было. А Алиса предупредила, что тогда отлучится на несколько минут и оставила Марину одну.
Наверно, это было в ней сильнее всего на свете — любовь к ребёнку. И Марина как ни старалась, не смогла справиться — слёзы капали на одеяльце, которым она прикрыла пухлые, в складочках ножки. Слепили глаза, когда убирала с влажного лба прилипшие кудряшки. И текли по щекам, когда перебирала крошечные пальчики, сидя у кроватки на подлокотнике мягкого кресла.
— Вы же Скв
— Марина, — обернулась она, поспешно вытирая слёзы.
— Я Любовь Ник
— Я знаю, — кивнула Марина.
