— Ну что ж, садись, щеголь, садись… — Штабс-капитан снова посмотрел на Яроша своим оценивающим взглядом и ногтем указательного пальца поскреб усы. — Говоришь, значит, что ты поручик войск связи. Так… А где ты служил перед демобилизацией?
Ярош невольно сжал губы и выдохнул через нос. Он не любил, когда к нему сразу же обращались на «ты». Сам он так никогда не поступал.
— Все написано в документах, — процедил он сквозь зубы.
— Но я хотел бы услышать это от тебя, дружок, — настаивает штабс-капитан, листая удостоверение личности Яроша.
— В Прешове, — проворчал Ярош.
— В Прешове? Тогда я вашу часть хорошо знаю. Командиром полка у вас был такой высокий брюнет с усиками, так?
— Нет, вы ошибаетесь, — отрицательно отвечает Ярош. — Никаких усиков у него не было.
— Так, так, ну хорошо. А какое учебное заведение и когда ты закончил?
— Академию в Границе в 1937 году.
— Стало быть твоим командиром был… гм… капитан Маречек?
— Нет, майор Госбауэр. Никакого капитана Маречека у нас не было…
Такой происходил тогда разговор в канцелярии между Ярошем и штабс-капитаном Новаком. Никаких темных мест в биографии Яроша обнаружено не было и он был направлен в роту офицеров-специалистов, в которой уже месяц находился еще один связист — поручик Шмольдас. Спустя несколько лет, он вспоминал:
«В роте было двадцать пять поручиков. С подразделением, находившимся в соседнем бараке, мы контачили мало… Производился набор в иностранный легион, все были уверены, что их направят во Францию. И только где-то в августе, когда дело шло к мобилизации, реальной стала возможность того, что наш легион останется в Польше. Я лично хотел остаться, думаю, что и Ота также… Он был хорошим парнем, и мы все его любили».
Среди офицеров в лагере, к сожалению, культивировалась кастовость. Подвержены этому были и поручики. На низшей ступени иерархии стояли те, кто перешли на действительную службу с запаса. Над ними возвышалась каста выпускников границкой академии. Но и среди них существовало различие… Те, кто закончил академию в 1937 году и имели уже опыт работы в войсках, ставили себя выше выпускников 1938 года, то есть тех, кто получил офицерские погоны в самый канун мюнхенского сговора. Таких поручиков их старшие коллеги называли не иначе как «голень».
Для Яроша такое деление было престижным: он причислялся к высшему сорту чехословацких поручиков, находившихся в то время в Кракове. Однако он никогда не позволял себе несправедливость или грубость по отношению к коллегам, какую бы ступеньку этой иерархии они не занимали. Для него, например, не представляло никакого труда снизойти со своего «кастового пьедестала» и подружиться со Шмольдасом, который был гораздо моложе его. Разумеется, немаловажную роль в этом сыграло то, что Ярош узнал, что Шмольдас хоть связист и молодой, но толковый.
Поручика Лишку, своего друга по Лиготке, которого направили к летчикам, он видел теперь редко. Об этом говорит дневник Лишки:
«25.8. Сегодня в лагерь прибыл Еник Штястны, мой однокурсник по летной академии и один из моих лучших друзей. Так же как и я, он перед эмиграцией женился и поэтому у меня теперь будет с кем поделиться своими заботами, опасениями насчет последующего развития событий, будет кому довериться об угрызениях совести, которые мучают меня при мысли о жене и близких, которых я оставил дома, и с его помощью, может быть, уменьшить черную тоску, которая часто нападает на меня. Я действительно очень рад приходу Еника, тем более, что с Отой Ярошем, с которым я очень сблизился во время пребывания в Лиготке, я теперь вижусь нечасто, потому что офицеры-специалисты живут от нас далеко».
В то время, как поручик Лишка завязывал дружбу с летчиками, Отакар Ярош начал дружить с поручиком Шмольдасом. Записи в дневнике Шмольдаса передают нам те события, которые переживали в то время оба друга:
