— Я не могу сказать, что мои бойцы очень уж устали. Они должны привыкать к тяготам военной службы. В бою им будет несравненно тяжелее, — приветливо и в то же время довольно решительно произнес Ярош.
Но старичок не хотел просто так сдаваться. Он продолжал настаивать, уверяя, что на них, старых партизан, можно всецело положиться.
Командир роты хорошо знал, что его солдаты были бы очень довольны, если бы их освободили от утомительной службы после тяжелейшего марша, но он был непреклонен. Его командирское сознание не могло согласиться на какие-то компромиссы.
— Большое вам спасибо за заботу. Но не обижайтесь — предложение ваше я принять не могу.
Партизан пожал плечами и помрачнел.
— Как хотите, товарищ командир. Я только хотел помочь вашим ребятам, чтобы они хорошенько отдохнули, — объяснял он растерянно.
Дорога, по которой тянулись колонны батальона, проходила по местам, сплошь усеянным вещественными доказательствами недавнего разгрома гитлеровцев: исковерканными орудиями, подбитыми танками, остовами сожженных машин и даже еще не убранными застывшими на морозе трупами фашистов…
Иногда уставшие чехословацкие солдаты проходили по деревням, которым удалось избежать разрушений, тем длинным украинским деревням с разрисованными глиняными домиками. Квартирьеры заранее определяли места размещения рот на отдых, и колхозники с нетерпением ждали прихода бойцов.
— Чехословаки идут!
Двери домов гостеприимно раскрываются.
В печке весело полыхает огонь, хозяйка наливает в ушат горячей воды для мытья, по избенке гуляет запах украинского борща. Откуда-то доносятся приятные звуки гармошки…
Валенки будто становятся тяжелее после каждого пройденного километра. Морозы ослабевают, днем снег начинает подтаивать. Из тыловых складов интенданты привезли сапоги, и бойцы с радостью обменяли на них свои валенки.
Недалеко от Волчанска в снегу застряла машина с провиантом. В тот день солдаты и офицеры батальона получили только по четыреста граммов хлеба. Помогли местные органы Волчанска и жители села. Они предложили чехословацким союзникам все, что имели. Вареную картошку, молоко, хлеб.
Кое-где на месте бывших деревень торчат одни лишь печные трубы. Люди живут в землянках. С плачем рассказывают они о гитлеровских злодеяниях. Впрочем, им можно и не рассказывать об этом, бойцам самим все хорошо видно, и горло их сжимается от горечи и жалости. Незабываемы впечатления: «Вокруг бледнеющего месяца образовался большой белый круг, местность погружалась в темноту. Видимость сократилась до нескольких десятков метров. Где-то здесь должно начинаться местечко, древний и славный Муром. Мы уже прошли возвышенность, которая на нашей карте была зарисована квадратиками домов, но никаких строений еще не увидели. По обе стороны дороги возвышаются небольшие холмы. Неужели этот проклятый туман так густ, что мы не заметили из-за него город? Куда по крайней мере подевались дома, которые должны стоять у дороги? Или карта не верна? Командир передового отряда несколько раз измеряет азимут. Все в порядке. Мы идем правильно.
И вдруг кто-то крикнул: «Да ведь это же не холмы, а то, что осталось от домов!» Кровь застыла у солдат в жилах. Никто не произнес ни слова… Все только до боли сжали кулаки. Холмики пожарищ на краю городка, засыпанные снегом и слившись таким образом с местностью, сменились еще более жуткой картиной разрушенных кирпичных стен и сожженных деревянных домов, и торчащими обгорелыми бревнами внутри городка. Бойцы не нашли ни одного целого дома… У одной из кучек пепла и битого кирпича жалобно завыла собака…»
Едва батальон дошел до ближайшего места отдыха, как редактор газеты «Наше войско» сел за стол в хорошо обогретой горнице, вытащил из планшета блокнот и начал писать:
