Подмигивает, проходя мимо, и по-дружески треплет Постре за уши. В другое время я бы улыбнулся в ответ, но не сейчас. Моё лицо застыло, эмоции замёрзли. Осталось только идти вперёд, вперёд.
— Эй, — Колетт удивлённо вскидывает глаза, когда замечает меня. Её лицо светлеет. Она подходит ближе и целует меня в губы. — И кого же ты привёл с собой?
Она приседает, гладит Постре за ушами, та радостно виляет хвостом.
Её улыбка озаряет лицо, делает его ещё прекраснее. Если она и так красива, то, когда улыбается… для этого состояния нужно придумать новую градацию красоты. Мысль бьёт меня по голове.
— Что-то случилось? — Её радость сменяется тревогой, когда она замечает, что я лишь натянуто кривлю губы.
«Да, Колетт. Конечно, случилось. Всё случилось».
Наверное, всё началось, когда я перестал видеть в ней Дьяволицу и начал видеть Колетт. Именно тогда баланс, который мы так тщательно берегли, рухнул.
— Вчера ты меня укусила. — Это не вопрос.
Она опускает взгляд, смущённая. Затем снова ищет мои глаза, словно цепляясь за них.
— Ты…
Ты сам попросил.
Ты сам разрешил.
Я не даю ей сказать этого. Режу слова напополам:
— Я знаю.
Я не хочу слышать. Я и так всё знаю. В этом-то и проблема.
— Я… — Она делает шаг ко мне. На её лице раскаяние, готовая сорваться с губ извинительная фраза.
Тянется ко мне рукой. Я отстраняюсь. Отвожу взгляд. Отступаю назад.
Я не могу её слушать. Не могу позволить ей прикоснуться.
Остаётся сказать лишь то, ради чего я пришёл. Единственное, что имеет значение.
Теперь я смотрю ей прямо в глаза. Жёстко, непреклонно:
— Не приближайся ко мне больше.
Она застывает, губы приоткрыты, взгляд полон боли. Потом опускает веки и, сжав губы, молча принимает мои слова. Когда снова поднимает глаза, её лицо уже безучастное, с насмешливой, напряжённой улыбкой.
— Разумеется, охотник.
Несколько долгих секунд мы смотрим друг на друга, словно в поединке. Сжимаю челюсти, сглатываю.
— Отлично.
И ухожу, засунув руки в карманы, с разорванной в клочья грудью.
Хуже всего, что это не должно было причинять боль.
Глава 36. Братья и колья
— Она тебя бросила?
Молчание.
Доме щёлкает пальцами у меня перед носом, выдёргивая из оцепенения.
— А?
Я моргаю, пытаясь вспомнить, что он только что сказал, и брат фыркает от смеха.
— Девчонка, с которой ты зависал. Она тебя бросила?
— А. — Я пожимаю плечами, мрачнея. Родители велели нам собраться в гостиной, и теперь мы ждём, когда они появятся. — Нет.
Он снова смеётся.
— Да ну? А ведёшь себя как потерянный. Неделю ходишь мрачнее тучи, ровно столько же не уходил в загул.
Я моргаю.
— Всего неделя прошла?
Брат смеётся в третий раз.
— Ну вот, сам признался, что был по уши втрескан.
Я лениво шлёпаю его по плечу.
— Да ни хрена.
Он ржёт ещё сильнее.
— Спокойнее, братишка. Ты всего-то двадцать восемь лет искал своё сердечко. Не такая уж трагедия.
Мама входит в комнату, и мы мгновенно затихаем, выпрямившись как паиньки. Братские секреты. Она прищуривается, изучая наши честные, ни в чём не повинные лица. Хотя мы, конечно, виноваты. И не раз.
Но разбирать это она не хочет — лишь молча усаживается в кресло.
— Мне нравилось видеть тебя счастливым, братишка, — тихо шепчет Доме, наклоняясь ко мне. Отец как раз проходит и садится, между нами, прерывая обзор матери. Доме сжимает мою коленку с понимающей ухмылкой.
— Я не…
Я не был счастлив.
Не больше, чем обычно.
Не из-за неё.
Это был просто секс. Жёсткий, опасный — поэтому так и зацепил.
Я не скучаю по ней. Это всего лишь ломка. То, что легко вылечить хорошей встряской. С другой. С любой.
Я хочу объяснить ему это, но он лишь выгибает бровь и усмехается своей «Ну да, конечно, рассказывай» ухмылкой старшего брата, чем нереально бесит.
Я сжимаю губы, и он опять тихонько хихикает. В этот момент отец начинает говорить.
Последнее время дует пронизывающий ветер. Днём он режет кожу, ночью бьёт в окна, не давая заснуть, свистит в кошмарах. Деревья падают, крыши слетают, случаются несчастные случаи, а по улицам находят замёрзших птиц.
Можно было бы решить, что это обычная зима для юга Пенсильвании, но что-то в этом холоде неправильное. Что-то тяжёлое нависло над городом, тёмное, злое. Оно шепчет в ухо, что смерть была бы проще, чем пережить ещё один день. Два человека уже покончили с собой.
Я думал, что это только у меня крыша едет, но моя семья тоже чувствует что-то неладное.
— Анзу, — говорит отец.
— Демон ветра, — мгновенно откликается Доме, этот чёртов зубрила. Чешет подбородок. — Сложный клиент.
Отец кивает.
— И это мы ещё не ощутили его силу по-настоящему. Он идёт сюда, привлечённый той темнотой, что поселилась в этом месте.
— Он питается подавленной яростью, болью разбитых сердец.
Я закатываю глаза, пока отец согласно кивает на этот напыщенный «Я выучил конспекты, но всё равно не стану любимым сыном» монолог Доме.
Я проще мыслю.
Достаю полуавтоматический нож, раскрываю и втыкаю в стол.
— И как его убить?
— Эй. — Доме останавливает меня, когда собрание заканчивается. — Я просто хотел сказать, что если вдруг захочешь выговориться…