– А есть ли смысл в том, что мы не уезжаем?… В том, что мы остаёмся здесь, где никогда не будут напечатаны наши книги, где наши дети вынуждены ходить в совковую школу, где тебе приходится тратить слишком много сил и времени на добывание нашего прожиточного минимума. Тех сил и того времени, которое надо было бы отдавать призванию. Где я всегда буду считаться (для общества) домохозяйкой. Потому что мои книги лежат у меня в столе, а не на полках книжных магазинов… И ЧТО здесь уготовано нашим детям? За что им проходить те же круги совкового ада? Бегать по издательствам с нашими рукописями… Ведь они, наверное, будут думать, что это их долг. А когда они будут свои книги писать?…
Когда я вот так думаю, думаю… я постепенно утрачиваю смысл и веру…
– Но ты же так любишь Швейцера! Ты сама всё время напоминаешь о нём – и себе, и другим.
– Да, он искал место на земле, где труднее всего. И нашёл – чтобы исполнить своё предназначение. Для нас, казалось бы, задача облегчена: нам не нужно искать, мы уже родились там, где труднее всего…
– Вот видишь, как всё славно устроилось, – улыбаешься ты своей мудрой улыбкой.
– Славно-то оно славно… Но как же нам осуществить то, ради чего мы здесь? Господи, как я завидую порой Коле, Чиркову, Юмиху! Быть доктором, лечить людей. Это можно делать навыкладку хоть в России, хоть в Африке. Какое же это, должно быть, ни с чем не сравнимое наслаждение: реально осуществлять своё призвание.
– Разве ты не испытываешь то же самое, когда пишешь свои книги?
– Муку, а не наслаждение! Ты же знаешь. И когда пишу, и потом… Слышала когда-то жуткую историю: женщина родила ребёнка и держала его в шкафу. Даже соседи не знали о его существовании. У наших книг – такая же судьба…
– Ты, как всегда, преувеличиваешь! Точнее – преуменьшаешь, – говоришь ты. – Что-то всё-таки было напечатано. Зачем гневить Бога? И потом: у нас такие прекрасные читатели! Доктор Коля, Александр Яковлевич, Феликс…
Пауза.
– Ну, ну, ну…
– Серёжа Трофимов! – вспомнил ты ещё одного нашего хорошего друга, тоже очень-очень давнишнего. Что-то давно он не заглядывал к нам… Ау, Серёжа!
Да, Серёжа тоже наш читатель. И –
– И наши дети, надеюсь, нас прочтут, – говоришь ты с воодушевлением.
– Будем надеяться.
– А про Марию Леопольдовну ты забыла?
Нет, не забыла. Мария Леопольдовна, соседка с восьмого этажа, бабушка Антошиного приятеля, она ждёт моих новых книг.
“Вы пишете? – спрашивает она меня каждый раз, когда мы с ней встречаемся в лифте или у подъезда. – Я жду”. Эта милая женщина, ставшая родной за много лет соседства и дружбы наших мальчишек, она даже не подозревает,
– Вот видишь, – говоришь ты. – Не у каждого писателя есть
Итак. На сегодня, с трудом, но мы всё же пришли к выводу: всё не так уж плохо.
И можно жить дальше.
Нужно.
– А вообще, есть ли смысл в этой жизни?…
– Конечно, есть.
– Почему же я сегодня его не вижу?
– Ты просто устала, милая. Тебе в конце концов надо выспаться. Вот мы сидим, а уже второй час, лучше бы ты спала.
– Как же я могу спать, когда я не знаю ответа на вопрос: есть ли смысл в этой жизни?
– Как так не знаешь? Вчера ещё знала.
– Мне кажется, я и в Бога сегодня не верю… и в бессмертие.
– Ну вот…
Я ухожу на лоджию, ложусь там на диван, завернувшись в плед. Начинает шелестеть дождь… Постепенно шелест переходит в грохот. Отвесная стена дождя обрушивается с тёмного неба на тёмную землю. Я лежу и думаю о нас с тобой…
Ты веришь – незыблемо. Я свою веру – каждый день добываю заново. В этом – твоя сила и моя слабость. Твоя радость и моя печаль. Для тебя твоя жизнь ясна – до конца. Моя же – каждый день – под вопросом. И не то, чтобы во мне не было стержня… Скорее, этот вопрос и является моим стержнем.
– Господи, какой дождь!…
Он – о ней.
Раньше – ласково: “Лысик…”
Теперь – ласково: “Волосатик!”
– Так быстро!… Не успеваю! Не успеваю – нарадоваться, налюбоваться. Дни так мелькают…
– Мне кажется, если бы каждый день длился двадцать лет, тебе и тогда было мало. Ты бы и тогда плакала: как быстро! как коротко!
– Не плачь, – говоришь ты. – А то ты так проплачешь всё Ксюшино младенчество. А потом будешь плакать о том, что не успела ему нарадоваться…
“Вспомни о бабочках-однодневках”, – говорю я себе, когда грусть грозит перерасти в отчаянье: “Никогда, никогда уже она не будет четырёхмесячной! И шестимесячной… Никогда нам не пережить ещё раз наше Первое Лето…”
Вспомни о бабочках-однодневках, говорю я себе. Порадуйся: тебе отпущено больше.
Ждала своего Иксика и думала:
Разве можно во второй раз радоваться всему так же – как в первый? Ведь всё это у меня уже было: и первая улыбка моего ребёнка, и первое “агу”. И всё, всё, всё… Уже было.
…Теперь знаю – не было.
Не было никогда во вселенной – а теперь есть! – Ксюшина Первая Улыбка.
И какой же ущербной была вселенная без этой улыбки!
Смотреть с тобой на бабочку. На закат. На воробья.
Радоваться – бабочке, закату, воробью…
