Тем временем, яхта вышла из бухты. Штиль распластался до заката. Но даже штиль таит смертельную опасность. Ты наг перед заповедями Господними.
Андрей осязал лицо Юли, губы, играющие его пальцами, ее дыхание.
Они разделись. Их тела были легки и любимы. Над ним ее лицо; в его ладонях заколыхалась ее грудь. Друг в друге они находили приют и заново учились любить. Он проникал в нее, будто лучи заката проникали.
Они шептали имена друг друга или это говорил ангел, кому суждено родиться. Вот наконец и свершится то, к чему она предназначена.
Заря застала их спящими, и долго-долго в это утро они попеременно впадали в забытье, а, проснувшись, были похожи на штиль. Они еще не обнаружили друг в друге перемены. Они сидели бок о бок, перед ними лишь океан как большая дорога.
Господи, какое счастье! Они живы, они вместе!
– Ты рада?
– Я всегда об этом мечтала.
На Балаклаве в пятницу в церкви, что рядом с синагогой, библиотекарь Ольга и Муня листали Библию. И видела Ольга в Муне то, что он в себе не замечал, а ему наплевать на разницу в тридцать лет. Они легли под рояль, и от ее вскриков в ушах звенело колоколами.
На закате зажгли семь ханукальных свечей, в синагоге – две субботних. Раввин Горелик в третий раз пробормотал каддиш, когда явился помятый Муня. Хаим выгрузил бутылки на стол. Муня смотрел, как вываливались из черного мешка булки и вдруг увидел Днепродзержинск своей молодости…
– Чудо где? – спросил габай Шнеерсона.
– Зачем?!
– Господи, мы бы столько денег собрали. Но лгал ты, и все твои деяния – ложь, – брюзжал габай.
– Господи! Спаси от этого пса!
И опостылела Муне жизнь, и захотел он умереть. А Хаим плевал ему в лицо. И вдруг Шнеерсон воскликнул:
– Идемте встречать субботу на океан!
– Вы куда?! – ошалел Хаим.
– Машиах! Машиах! Машиах!
Толпа повалила за Муней из душной синагоги к океану.
– Поражаюсь! Детский сад какой-то! Ошалел Хаим.
– Детский сад, – повторил раввин Горелик.
И слезы брызнули из глаз.
Евреи разувались и скатывались с дюн к воде. После долгого дня.
Последний день Хануки выпал на субботу. За Шнеерсоном пришла вся Балаклава. У кого пейсы были в вине, тот сосал пейсы, а у кого не было, тот сосал… ничего.
– Машиах! Машиах! Машиах!
– Папа, иди. Они траву вытопчут.
У болота выпили за здоровье новобрачных, у Макдоналдса – за упокой души, а в зоопарке – выпили за новорожденных.
Короче, в синагогу Муня вошел на бровях. То есть его втащили.
– Давайте выпьем за германо-еврейскую дружбу! – воскликнул он. – Зол зей бренен.
– Магазин закрыт.
– А почему в субботу закрыли магазин?! – закричал Шнеерсон.
– Потому что праздник.
– Но в праздник человеку нужно выпить!
– Закрыто!
– Хотите выпить, так сломайте дверь, – велел Муня.
– Он призывает разрушить синагогу! – прибежал Хаим к Горелику.
– Герасим, замочи Муму…
Герасим – Хаим выбежал на улицу и снял трех бугаев.
– К кому я подойду и поклонюсь, замочите в микве.
Молящиеся пели «Гевейну шолом алейхем…»
И потащили Шнеерсона к лестнице, ведущей вниз. Внезапно и на виду у всех. Но это была не шутка. Он крикнул о помощи – напрасно.
Он запел:
В микве поэту дали поддых, в зубальник. Душили ногой на горло, коленкой в пах. Удар! И столкнули в воду. Она окрасилась кровью.
Он задыхался… распластанные руки… безвольное тело… пузыри воздуха…
Терпела бедствие яхта «Devil Cat». Волна перевернула ее у острова Тасмания. Остров Тасмания то наплывал, то тонул в волнах. Земля исчезла в белесом дрожащем мареве, стеклянном свете, сочащемся через стену морской водной пыли от волн, колотящихся о камни.
Ветер и дождь смешались с волнами океана.
Земля тонула в пене прибоя. Земля, вселяющая безумие.
Андрей протянул Юле руку.
