Глаз Божий глядел на людей.
За долгой осенью москвичи прозевали зиму.
Ливневый снег.
Полночь.
Дорожные фонари
В никуда.
Старушки молятся смартфонами, студенты – планшетками.
Менаэлю в самый раз жестянка Nokia. Маленький лысый летел он, как шаровая молния, из Иерусалима в Москву – сделать «обрезание Еврейской Конторе».
Я им устрою БРИТ. – В глазах Менаэля сверкнула искра.
Курчавый молодой и ранний Михаэль привез шефа из Шереметьево в бывший «детский сад», переоборудованный в ближневосточный бункер с колючей проволокой и сторожевыми вышками.
Но враг был внутри. Начальники отделов топтались в коридоре, разгадывая внезапный визит маленького большого начальника из Иерусалима.
– Дети вас не штурмуют? – Менаэль болтал ножками под столом: он презирал этих бездельников. – Вы так отгородились от евреев, кто к вам прорвется? Вы забыли для чего здесь. Ребе, как с кошерной едой? – улыбнулся Вадбкнеру похожему на кролика в шляпе.
– Не сомневайтесь.
– Кто б сомневался, дорогой. Но где молодежь?
– Смешанные браки. – развел руками Фалькнер.
– Мы не в хасидской синагоге! – Менаэль хлопнул себя по лысине. – Хотите кошер в Москве, везите молодежь в Израиль. Правильно, Михаэль?
Теперь он в упор расстреливал идишиста. Вэлва, который сцепил руки, чтобы промолчать. Иногда молчание громче слов.
– Ну вот и все для знакомства. – Менаэль отпустил начальников. – А ты, Михаэль, останься.
Крошечный душный кабинет враз опустел, будто раздвинулся.
– В шахматы играешь?
Львенок замотал гривой.
Пауза – тягомотина.
Менаэль широко, заразительно зевнул, раскинул руки и ножки под столом.
– Ладно, переходим в эндшпиль. – Включал, выключал настольную лампу, включал, выключал. – Ты воевал в Ливане. Здесь твои однополчане. Кто?
– Фалькнер и Грабли.
– Это позывной?
– Фамилия.
– Еврей?
– По дедушке. Он в Ливане был контужен.
– Здесь все контуженные.
Менаэль откинулся на спинку огромного черного кресла и Михаэлю показалось, что партия окончена. Но нет, он вновь включил настольную лампу.
– Фонд богатейший в России. Какие отношения у тебя с ними?
– Они сами по себе, мы сами по себе.
– То-то и оно. Вы сами, они сами, евреи сами. И где они? Как их найти, как их собрать?
– Лагеря, семинары… – Михаэль тер глаза, так спать хотелось. – В России евреев представляют проходимцы и самозванцы… бывшие шухер – махер…Покупают должность «президента» и наровят украсть больше, чем дают.
– Да, знамо дело. У кого вы арендуете этот трехэтажный блиндаж с подвалом?
– У Боруховича за двадцать тысяч баксов.
– Он его купил?
– Он получил от Лужкова в аренду.
– Получил в аренду, а теперь сдает за бабки. Лужков не вечен, и если Борухович во время не смоется в Израиль, его возьмут за жопу, а нас – на мороз.
– Заступятся раввины, – усмехнулся Михаэль, – если, конечно, еще останутся в России.
– А где евреи? Хасиды божатся: их в Москве, как икры в брюхе щуки. Но где они? Евреев нет, а Сохнут зачем? Сохнут не инкубатор. Евреев нет, а еврейские деньги есть. Но деньги – тоже алия! – Менаэль хлопнул себя по лысине.
– Зеленая алия. – Михаэль запустил руку в курчавую шевелюру…
– Ты мог бы стать рулевым «зеленой алии». Кто там рулит?
– Исполнительный вице-президент местный парень.
– А надо, чтобы наш человек рулил, – рот Менаэля наполнился слюной. – Сочиняй проекты для Израиля: семинары, лагеря-шмагиря, да что угодно, но для Израиля. Местные евреи перечислят деньги, тогда получат крышу. А здесь неспокойно будет еще долго. Они тут ни от чего не застрахованы. А мы им дадим связи израильского истеблишмента, станут членами Общества друзей университетов, вип-клиентами наших банков! С гарантией! Еврейский Фонд рассмотрит твою кандитатуру на вице-президента. Ну? Только не дергайся, не проявляй инициативы, все под моим контролем будет.
Опа, какие перемены, однако. – Вдруг осознал Михаэль, зеленая река за поворотом…
Осталось только проглотить слюну.
Москва для Михаэля открылась стороной нескончаемых обжираловок и пьянок, а что еще богатые евреи могут делать? То-то и оно.
Стихи на идише Михаэль сочинять забросил. Он чувствовал себя начальником, когда плакали в жилетку бывшие сослуживцы, которых Менаэль лишал зарплаты; они отчаянно искали в Москве зацепку – не уезжать обратно.
Авцелухес.
О, этот плач Михаэля будоражил, будил фантазию и однажды, когда подписывал бюджет Храма памяти – Мемориальной синагоги на Поклонной горе, – он этот бюджет прикинул на троих: он, Фалькнер и Грабля. Получалось круто. Шестьдесят тысяч баксов на троих…
– А нам что делать? – спросил Грабля.
– Взять синагогу! – рыжебородый Фалькнер загорелся и стал похож на горящий куст еживики – горел и не сгорал. Он не хотел возвращаться в Израиль к опостылевшей жене и детям. И что там делать? Нет, только не в Израиль!
– Хоть синагога и не баба, а приятно, – потирал руки Грабля.
Главное, обратно не отправят.
Через неделю одели Граблю в лапсердак и шляпу.
Синагога показалась дотом на Ливанской войне.
Тяжелая дверь распахнулась и он вошел внутрь.
– Теперь я главный здесь, – заявил он генералам, сунул им под нос приказ Михаэля вице-президента с печатью Фонда.
