Фахр аль-Таджар вроде бы и согласился, но не чувствовал себя убежденным:
– Все так. И все же… Дочь, одну-одинешеньку, в Европу, на чужбину…
– Детей ведь нужно так воспитывать, чтобы при совершеннолетии они становились совершеннолетними! Когда выпускаешь почтового голубя – он ведь должен уметь летать. Он полетит и вернется, если ты не подрежешь ему крылья… Вот и дети наши должны сами уметь делать выбор… Если сознание у нее есть, отпусти ее, с ней посреди дивизии солдат ничего не случится. А если нет самостоятельности, то и здесь беда не минует так же, как в Париже…
Фахр аль-Таджару показалось, что он в первый раз отчетливо услышал слово «Париж». Он даже повторил про себя: «Париж». Прозвучало это зловеще, но получалось, как будто, что выхода нет. И позже сколько раз он услышит эти звуки из уст почтальона: «Хорошие новости для господина Фахр аль-Таджара! Письмо из Парижа, от госпожи доктора!» И он сам не раз произносил и повторял это название… Но, решительно, звучание его было зловещим…
Подготовка к путешествию девушек закончилась через три месяца. Решено было, что для первого раза с ними поедет Фаттах и останется в Париже до тех пор, пока они там как следует не обустроятся. До границы решено было ехать на дедовом «Додже», затем другим транспортом. Была ранняя весна 1316 года…
Весенним днем водитель Фаттаха подогнал «Додж» к переулку Сахарной мечети. Собралось много провожающих. Муса-мясник притащил барашка, чтобы забить его во имя удачного путешествия. Пришли девочки из школы «Иран», хотя уже началось экзаменационное время. Нани воскурила руту в серебряной курильнице с серебряным же подносом – курильница эта была частью приданого хозяйки. На подносе стояла пиала с водой, дымом окуривались Фаттах и Марьям, читались молитвы. Все ждали Фахр аль-Таджара, и вот наконец он приехал с дочерью на машине, а на дрожках привезли ее багаж. Шахин была на пару лет старше Марьям, и они виделись в медресе, но, в общем-то, никогда не общались, так что теперь, по сути, только и познакомились. Шахин подошла к Марьям и, обняв, поцеловала ее, а та плакала, глядя на провожающих с каким-то трагическим выражением лица. Ей казалось, будто все знают, почему она вынуждена уехать. Никто не радовался, а ведь когда недавно провожали в Европу для повышения квалификации сына Аги-мирзы Ибрагима, молодого инженера, это обставили как праздник, с певцами и музыкантами. Но для Марьям никакого праздника не было. Ехала она не для того, чтобы учиться, а для того, чтобы забыть. И ей казалось, что все понимают ее цель, даже некоторые провожающие старушки, которые так переговаривались между собой:
– Разве семья может радоваться подобному обстоятельству? Услать девочку в Европу…
– Да проклянет Аллах тех, кто до этого довел…
– Девочка как луна прекрасна, настоящая молодая хозяйка, а вот вынуждена ехать в ассирийский плен…
– Стыд и позор перед всем миром, эти беспринципные неверующие…
Марьям слышала эти реплики. И вновь вспоминала Эз… (смотри главу «6. Она»).
На Фахр аль-Таджара и его дочь почти не обращали внимания – все наблюдали за Марьям. Она попрощалась с мамой и Али в крытом коридоре. Али плакал, и матушка тоже; Али почему-то казалось, что сестра уезжает из-за его плохого поведения. Марьям обняла Махтаб, нежно погладила ее кофейного цвета волосы и сказала:
– Заботься об Али!
Махтаб улыбнулась, а матушка притворилась, будто не слышала. Али, отвернувшись, уперся лбом в стенку. Вновь к его горлу подступили рыдания, причину которых он сам не до конца понимал.
Наконец Марьям уселась на заднее сиденье «Доджа». Искандер и водитель все еще грузили вещи в багажник сзади и прикрепляли к крыше машины. Рабочие с фабрики и соседи делали заказы водителю, что следует Фаттаху привезти из Франции. Самому Фаттаху было сейчас не до заказов – он разговаривал с Фахр аль-Таджаром.
– …Первая моя надежда на Всевышнего, вторая на тебя, – говорил ему Фахр аль-Таджар. – Моя Шахин и Марьям мне одинаково дороги, как и тебе! Шахин ведь как внучка тебе, как дочь…
Муса с перекошенным от ярости лицом вытащил нож из ножен и зарезал барашка. Народ довольно-таки унылыми голосами вознес молитвы. Дарьяни вынес поднос из лавки и отдал его Мусе:
– Если не трудно, нашу долю сюда положи!
– Дарьяни! – проворчал Муса. – Дай хоть крови-то стечь…
Дарьяни попрощался с Фаттахом, но между ним и Марьям оставалась непроясненность. Не только из-за таких вещей, как конфеты для всего класса, но каким-то ведь образом – пусть отдаленно – и смерть Эззати была связана с Марьям. И вот Дарьяни нагнулся к открытому окошку «Доджа» и, не глядя на Марьям, произнес:
– Что бы там ни было… да хранит вас Аллах!
Подошел и Муса-мясник, вытирая окровавленный нож о брюки. Нагнулся к окошку машины и, опустив глаза, сказал Марьям:
– На радость и на удачу…
И никаких больше слов найти не смог. Его оттеснил Карим, просунувший в окошко «Доджа» целый мешок для Марьям.
