Словом, Михаил Ларионович был фаворитом даже куда более фундаментальным, чем любой интимный фаворит. Интимные отношения с течением жизни подвержены пертурбациям — вот и Елизавета в итоге сменяла Разумовского на Шувалова, не говоря о череде временных любовников. На этом фоне проверенная временем и большой политикой братская-сестринская привязанность куда надежнее. Уже на третий год царствования Елизаветы 30-летний Воронцов стал вице-канцлером Российской империи. При могучем канцлере Бестужеве он 14 лет был личным поверенным от царицы.
В 1758 году, в разгар общеевропейской Семилетней войны, Михаил Воронцов сам стал канцлером империи, т. е. IIым человеком в правящей иерархии после монарха. Но, что важнее, Воронцов до конца жизни Елизаветы вел себя с ней даже не как II чин империи, а именно как очень близкий родич. Согласно запискам Екатерины II, только он мог позволить себе в узком кругу поругать Елизавету — например, попенять, что царица «опять молола вздор» на встрече с австрийским посланником.
Юную царевну Екатерину тогда это поразило, а всесильная и утомленная царствованием Елизавета воспринимала подобное ворчание по-семейному привычно. Будущая Екатерина II канцлера Воронцова откровенно не любила. Причина на поверхности — любовницей ее мужа, Петра III, была родная племянница канцлера Елизавета Воронцова. Юный наследник русского престола много лет открыто предпочитал Воронцову, не скрывая намерений развестись с нелюбимой Екатериной и жениться на «Лизке». Такой интимно-политический расклад, очевидно, делал Воронцова и принцессу Екатерину врагами. Тем более что стареющая царица Елизавета именно канцлеру поручила присматривать за будущей Екатериной II. В итоге в личных записях грядущей покорительницы Крыма и создательницы Новороссии осталось немало едких слов в адрес Михаила Воронцова.
«В одно прекрасное утро, — читаем мы в записках Екатерины II, — пришли мне доложить, что граф Михаил Воронцов просит разрешения поговорить со мною от имени императрицы. Очень удивленная этим необычайным посольством, и хотя еще не одетая, я приняла господина канцлера. Он начал с того, что поцеловал мне руку и пожал ее с большим чувством, затем вытер себе глаза, с которых скатилось несколько слез… Я без большого доверия отнеслась к этому предисловию, но не мешала ему делать то, на что смотрела, как на кривлянье». Нет нужды говорить, что фавориты Екатерины II братья Орловы, главные исполнители гвардейского переворота 1762 года, смотрели на Воронцова как на смертельного врага. При этом сам канцлер Воронцов по отношению к Екатерине II явно разрывался между двойственностью чувств.
Дело в том, что нам довольно хорошо известны эти чувства из мемуаров весьма близкого к нему человека. Екатерину Дашкову — подругу и сподвижницу Екатерины Великой, председателя Российской академии наук — знают не только профисторики, ей, в отличие от Воронцова, досталась и доля народной памяти. Но Дашкова, урожденная Воронцова, приходилась канцлеру родной племянницей. Да-да, еще одна племянница, высшая политика России той эпохи (и только лишь той?) — это междусобойчик родичей разной степени близости. Дашкова, однако, была не просто племянницей Воронцова — она росла и воспитывалась в семье дяди. Была эмоционально и интеллектуально близка с ним, а потом оставила нам подробные мемуары, в том числе и об обстоятельствах переворота 1762 года.
Михаил Воронцов прекрасно понимал, что огромнейшая доля власти останется в его руках именно при императоре Петре III, тем более если тот женится на его племяннице Елизавете. Но при этом Воронцов видел, насколько Петр III не способен стать достойным самодержцем. Как вспоминала Дашкова: «Я знала, как мало он уважал императора и насколько он, как истинный патриот, скорбел о неспособности государя управлять Россией и о печальных последствиях, сопряженных с его неумелостью и беспечностью».
При этом Воронцов был одним из немногих, кто попытался оказать сопротивление перевороту. Правда, не силовое, а скорее моральное. Дашкова, сама активная участница заговора на стороне Екатерины II, так описывает действия дяди в день переворота: «Мой дядя канцлер, подоспевший к нам, когда мы выезжали из города, старался образумить императрицу, но, видя, что ему это не удастся, отказался присягать ей, уверяя ее, что ничего не предпримет против нее, но вместе с тем не изменит присяге, данной им Петру III. Он попросил императрицу приставить к нему офицера, чтобы тот был свидетелем всего, что происходит у него в доме, и вернулся в свой дворец со спокойствием, неразлучным с величием души. Я тем более преклонялась перед достойным поведением дяди».
