Следующая остановка была сделана в Арле; здесь задержались почти на месяц — река Рона разлилась, и переправиться было невозможно. Наконец 7 декабря кортеж отправился в Монпелье, где провели Рождество. Теперь они находились в самом сердце владений Монморанси, где губернатором был второй (и самый способный) сын коннетабля, Монморанси-Дамвиль, который безжалостно отбирал у протестантов захваченные ими церкви и возрождал на своих землях католичество. Насколько Прованс был теплым и радушным, настолько Лангедок, с его значительным числом протестантов, оказал королевской семье прохладный и временами, даже оскорбительный прием. Екатерина обнаружила, что здесь быстро разрастались католические лиги, создавая множество серьезных проблем. Лиги образовывались незаконно, маскировались под видом купеческих союзов и тому подобных организаций. Эти сообщества объединяли людей разных сословий, включая знать, и местные власти даже и не пытались бороться с ними, опасаясь спровоцировать беспорядки. Королева-мать знала, что так называемые «лиги» представляют собой противозаконные братства, не желающие поддерживать королевскую власть и неустанно стремящиеся к собственным целям.
Вдобавок ко всему вскоре после Рождества Екатерина получила известия о событиях в Париже, заставивших ее встревожиться. Маршал Франсуа де Монморанси, старший сын коннетабля, поссорился с кардиналом Лотарингским из-за того, что тот вошел в город с большим военным эскортом. Это запрещалось законом, и маршалу Монморанси, как губернатору Парижа, пришлось использовать собственных людей для изоляции солдат кардинала. Услышав об этом, семья Гизов послала брату подкрепление, а Колиньи, в свою очередь, поставил под ружье 500 солдат, готовясь встретить гизовцев. В конце концов, люди Колиньи мирно покинули Париж, но было ясно: новую вспышку гражданской войны удалось предотвратить с трудом. Чванливое и самодовольное поведение маршала Монморанси раздражало всех, кого это происшествие коснулось, а его бравада и злоупотребление властью во время отсутствия короля могли вообще довести до беды. Тревожные вести о том, что Конде укрепляет гарнизоны в Пикардии, также доставили королеве-матери немало беспокойства, но, к удивлению испанского посла, она отказалась предпринять какие-либо меры, кроме письменных выговоров провинившимся и требования держать ее в курсе дальнейшего развития дел.
Поскольку двор находился в постоянном движении, менялся и состав придворных: некоторые из наиболее влиятельных вельмож временно уезжали, чтобы навестить свои поместья и присмотреть за собственными делами, а затем, по мере возможности, вновь присоединялись к королевскому каравану. Поэтому вычислить среди них предполагаемых смутьянов было затруднительно.
С этими тревожными событиями резко контрастировали трогательные проявления любви и преданности королю, которые в изобилии встречались во всех уголках и землях. Однажды, вскоре после Рождества, при проезде через деревушку под названием Люкат, какая-то старушка, «лет восьмидесяти или больше», узнала, в полном изумлении, что великолепный кортеж, проезжающий мимо нее, сопровождает короля. Она испросила позволения приблизиться, Карл разрешил, и она, упав на колени и воздев руки, произнесла на местном диалекте слова, которые были переведены на французский: «О тот, кого я так счастлива видеть сегодня, кого никогда не чаяла увидеть, мой король, мой сын; молю, поцелуй меня, ибо невозможно представить, что я когда-либо увижу тебя снова». Получив поцелуй короля, старушка-крестьянка, позабыв недавний испуг, наблюдала, как отбывает поезд, с искренней преданностью и непоколебимой любовью к монарху. Именно такие встречи Екатерина особенно ценила, потому что, в отличие от дворян и горожан, для простых сельских тружеников встреча с монархом представлялась таким же чудом, как второе пришествие Христа.
В Каркассоне, где во время недавних религиозных столкновений, разыгрывались самые жуткие сцены жестокости, двор задержали сильные снегопады. Дети играли в снежки, а королева изучала информацию о местном палаче, наводившем страх на всю округу. Сжигая заживо пятерых людей, он вырезал у одного печень и съел на глазах у умирающих жертв, после чего отпилил конечности у другого, еще живого осужденного.
