Екатерина Великая полностью

В июле Екатерина совершила еще одну коротенькую экскурсию со своими «карманными посланниками» и племянницей Потемкина, графиней Александрой Браницкой[58] (и, конечно, с Ермоловым), чтобы посетить свой новый дворец в Пелле и снова вернуться водой — по реке Неве. Она записала об этом веселом путешествии: «Монсеньор Кельхен уверял нас по пути, что невозможно умереть от смеха. Это, должно быть, правда, так как не умер никто, хоть смеялись с утра и до вечера»^{910}. Она возвратилась в Царское Село 21 июля. Этим летом Александр и Константин расширили сферу своей активности до наружного декора, помогая белить снаружи Екатерининский дворец «под руководством двух шотландских рабочих»^{911}. И к радости Екатерины, в августе прибыла коллекция резных камней Бретейля. 19-го она вернулась в Петербург без фанфар и оповещения. Это было результатом опыта прошлого лета, о котором она, как объяснила Гримму, сохранила полезные воспоминания:

«Вчера я вернулась в город так же внезапно, как в прошлом году. Я нашла это приятным: никто не сопровождал меня, никто не встречал. Я проскользнула как кошка, и никто ничего не заметил. А после моего появления первые двадцать четыре часа все твердили: она приехала под влиянием момента! Но и пустые фантазеры, и политики — все находили для этого подходящие причины, достаточно тонкие, чтобы пройти через игольное ушко. Тем временем ваша покорная слуга прогуливается по Эрмитажу, разглядывает картины, играет с обезьянкой, любуется голубями, попугаями, своими голубыми, красными и желтыми птичками из Америки и позволяет каждому говорить все, что ему вздумается, как обычно делают это в Москве»^{912}.

Екатерина по-прежнему вела очень размеренный образ жизни. Единственное различие распорядков дня в Царском Селе и в Санкт-Петербурге состояло в том, что в первом она совершала долгие прогулки по паркам, а в городе бродила по своим галереям.

Тем летом и осенью императрица, как обычно, вставала до шести часов утра, варила себе крепкий черный кофе (стало привычкой варить себе кофе собственными руками, так как она не хотела ни беспокоить слуг, ни чтобы они ее беспокоили в первые часы дня), затем шла в déshabillé в свой маленький кабинетик в Эрмитаже, к которому привязалась за время оплакивания Ланского, и там работала над своими «писульками». После этого она отправлялась посмотреть на картины или наблюдала в окно за лодками на Неве. В девять часов приходил ее «мастер на все руки» граф Безбородко (императрица присвоила ему титул графа Священной Римской империи в октябре 1784 года) с ежедневными докладами и вопросами, за ним являлись другие чиновники со своими отчетами.

Далее она возвращалась в свои апартаменты, дабы одеться к обеду, а внуки тем временем болтали и играли вокруг нее. Обед накрывали в Эрмитаже для привычной компании избранных придворных. Затем наступало личное время, обычно проводимое ею (с Ермоловым) в своих апартаментах. В три часа она возвращалась (как правило, с фаворитом), в Эрмитаж, чтобы осмотреть, рассортировать и упорядочить последние поступления в коллекцию резного камня. Она могла также сыграть на бильярде, покормить орешками белую белку, которую сама приручила, поиграть с обезьянкой или опять пройтись по галереям. К четырем Екатерина возвращалась в свои комнаты во дворце, чтобы написать письма или почитать, а в шесть выходила в вестибюль — принять придворных, которые хотели с ней поговорить. В восемь она шла наверх, в личные entresol, где избранные друзья присоединялись к ней, чтобы сыграть в карты и поболтать. В одиннадцать она уже была в постели.

В августе Екатерина сообщила Гримму, что к Фельтоновскому Эрмитажу скоро добавится новое здание Джакомо Кваренги, развернутое вдоль Зимней канавки и выстроенное специально, чтобы разместить там копии Рафаэлевских лоджий. На него уже ставилась крыша. 28 октября она рассказала о некоторых других постройках, возводимых Кваренги, включая ее новый Эрмитажный театр, который строился на другой стороне Зимней канавки и соединялся с остальным Эрмитажем мостиком.