Екатерина Великая полностью

«Этот Кваренги создает для нас удивительные вещи. Весь город уже начинен его зданиями. Он строит банк, биржу, ряд магазинов, лавок и частных домов, и его здания — самые лучшие. Он строит мне в Эрмитаже театр, который будет готов через две недели и интерьер которого радует глаз; он будет вмещать от двух до трех сотен человек, но не более»^{913}.

Эрмитажный театр, скамьи которого нисходят полукольцом к сцене, окруженной розовыми мраморными колоннами и классическими статуями, был уменьшенной копией театра, веком ранее построенного в Виченце архитектором Палладио, который, в свою очередь, тоже скопировал дизайн — с древнего Римского театра. Когда новый храм лицедейства был завершен, Екатерина нашла его идеальным для постановки своих пьес. И марта 1786 года она написала Гримму: «В настоящий момент мы работаем над нашей седьмой в этом году пьесой для театра»^{914}. О чем она не захотела упомянуть — так это о количестве работы, которую должны были выполнять ее бедные секретари, делая копии ее пьес. Несколько раз ее секретарь Александр Храповицкий (который вел тайный дневник своей рабочей жизни) делал записи о том, что ему приходилось работать всю ночь. Обычно за такую работу давали премию, но секретари не имели выбора — им оставалось только исполнять работу, и обычно со страшной скоростью. 22 апреля, днем позже пятьдесят седьмого дня рождения Екатерины и накануне отъезда двора в Царское Село, в Эрмитажном театре была поставлена опера «Февей». Либретто к ней написала императрица, а музыку — Дмитрий Бортнянский (который гораздо чаще писал церковную музыку).

Третья внучка Екатерины, Мария Павловна, родилась третьего февраля 1786 года. Императрица написала о новорожденной: «Она не красавица, но чрезвычайно крупная»^{915}.

Еще один член семьи императрицы, хотя и не известный официально, несколько месяцев требовал ее забот. Алексей Бобринский, ее сын от Григория Орлова, наделал в Париже долгов (несмотря на получение щедрого ежегодного пособия). Он связался с людьми, которых его мать считала абсолютно неподходящей компанией, а также проявлял симптомы паранойи, как и его брат по матери Павел. Екатерина попросила Гримма объяснить ему, как следует получить деньги, и заверить, что он свободен оставаться за границей или вернуться домой. Она надеялась, что Гримм сможет уговорить молодого человека приехать навестить его, уточнив: «Вы увидите, что он не лишен интеллекта, но что очень трудно завоевать его доверие»^{916}.

17 июня Екатерина совершила еще одну короткую поездку в Пеллу, взяв с собой Потемкина, Ермолова, графа де Сегюра, великого князя Павла, Александра и Константина. В этот день два ее живчика-внука усложнили ей работу над письмом Гримму:

«Сообщаю вам время начала написания письма, потому что моя рука трясется от смеха. Этим утром я приехала сюда из Царского Села с двумя внуками. Между их и моей комнатами расположена всего одна; соответственно, они внедрились в мою и подняли ужасный гвалт. Мне пришлось прогнать их прочь, чтобы получить покой хоть на миг. И еще — они вышли, распевая марш из оперы и держа под лапу каждый по собаке, как по принцессе»^{917}.

Несмотря на счастливую домашнюю сценку, которую нарисовала тут Екатерина, в ее личной жизни все было не так уж хорошо. У неопытного и не очень умного Ермолова хватило глупости вообразить, что он может вытеснить Потемкина. Некоторое время отдельные недовольные придворные и чиновники (в том числе президент Коммерческой коллегии Александр Воронцов и Петр Завадовский, который всегда чувствовал некоторую враждебность к Потемкину) поддерживали Ермолова — и на миг даже показалось, что тот может добиться успеха. Граф де Сегюр был заинтересованным наблюдателем (и одним из сторонников Потемкина):

«Все недовольные высоким положением князя Потемкина объединились с монсеньором Ермоловым — и вскоре Екатерину со всех сторон начали бомбардировать доносами на Потемкина. Его обвиняли даже в растратах.