— Конечно, всех процессов механизация, — хитровато улыбаясь, говорил Максим Федорович, — естественным делом, прогресс, так сказать, по общему развитию страны. Нашего брата, грузчика, значит, побоку. Это верно. Как в старину говорили: лучше слыть дураком, нежели бурлаком… Да ведь и при машине человек нужен. Опять же — квалификация. Куда ее денешь?
— Ничего, папаша, — развязно похлопал его по плечу Женька, — на наш век работы хватит. Была бы шея.
— Грузчики будут переучиваться на механизаторов, — хмурясь, сказал Николай.
— И верно, — радостно согласился Максим Федорович, — не в попы, так в звонари. — И, подмигивая, добавил: — А может, из кобыл да в клячи. Но теперь такой вопрос: разве на всех-то грузчиков хватит кранов? Куда людей, спрашивается, будем девать?
— Кроме кранов, есть другие механизмы, — сказал Николай. — Была бы охота учиться.
— Это уж как водится. Только на факте-то мы видим обратное. Взять, к примеру, твою мать, Николай. — Он сделал почтительное лицо. — Известнейший на Волге человек Ермакова Мария Спиридоновна. Шутка сказать — из потомственнейших. Эту куда хошь! Нынче таких-то мало осталось. Но опять же скажем: не ценят. Была почти что начальником порта, а теперь перевели на участок. Оттирают нашего брата, практического специалиста.
— У матери четыре класса образования. — Николай поднял упавшие на уши концы волос и аккуратно прихлопнул их на макушке ладонью. — С четырьмя классами теперь нельзя руководить портом.
— Молодежь! — покачал головой Щапов. — Вы бы и о стариках подумали. Я ведь, Коля, и родителя твоего знал… Первой силы крючник был по всему Нижнему. Какие, бывало, на ярманку силачи-фокусники приезжали — всех забивал… Под телегу подлезет — телегу с людьми подымет. Такой человек был, такой человек…
Максим Федорович пьяно всхлипнул и полез за платком.
— Здравствуйте! Расчувствовался, — усмехнулась жена.
— Зачем ты, папа, расстраиваешься? — ласково сказала Соня. — Все это было и прошло.
— Я к тому, доченька, — сказал Максим Федорович, вытирая глаза, — что до срока погиб человек, надорвался. Ему бы только жить и жить. Вот ты, Николай, крановщик, одним словом, и образование у тебя, и вот дочка моя тоже десятилетку кончает, законченное среднее, и ты… — он ткнул в Женьку и замялся, видимо, забыл, как того зовут, — ты тоже к делу пристраиваешься. А вот я в семье восьмой был. Мне-то с братьями хорошо — вынесут тяжелое место. А ежели молодой один, ставь четвертную, тогда вынесут место… Место-то, оно, ежели, к примеру, взять кипу хлопка, — двести килограммов, а как тогда на пуды считали — двенадцать с половиной пудов. Вынеси ее из трюма — двадцать четыре ступеньки! А механизация — ярмо, болванка. Вот и инвалид в пятьдесят лет. Задний лабаз — двести пятьдесят метров, сбросишь груз, а кажется, что он все еще на спине… Не только что асфальта, а и булыжника не было, грязи — океан-море, проложат от причала к лабазу дощечки, выплясывай на них с грузом-то на хребту.
Николай хмурился оттого, что при нем говорили о его родителях, и хоть хорошо говорили, а ему неудобно. И это тоже понравилось Соне.
— А вы давно на кране работаете? — спросила она.
— Четвертую навигацию, — ответил Николай, не глядя на Соню.
— Он у нас с первых же портальных кранов, — добавил Максим Федорович. — Помню, первый кран осваивал.
— Наверно, сложная работа, — сказала Соня. — И страшная!..
— Чем же страшная? — усмехнулся Николай.
— Высоко, — засмеялась Соня.
— Ничего там страшного нет. — Николай в первый раз посмотрел на Соню, но тут же отвернулся.
В следующий раз они пришли с Сутыриным — «Амур» зимовал в Горьком.
— Смотрите, совсем барышня! — удивился Сутырин, здороваясь с Соней, приодевшейся к приходу гостей. — А где Катя?
— Скоро придет, обещалась…
— Так сообразим? — спросил Женька. — Я на ногу быстрый.
— Только красное, — догадавшись, чего он хочет, сказала Соня.
Женька недовольно сморщился и отправился за вином.
Соня начала накрывать на стол. Проходя на кухню, она встретила в коридоре свою соседку и одноклассницу Клару Сироткину.
— У тебя гости? — спросила Клара.
— Так, знакомые, заходи, посидим…
Клара пришла и стала помогать накрывать на стол. В ее медленной походке, ленивой улыбке, выражении выпуклых, бараньих, глаз — во всем ее облике рано развившейся девушки всегда сквозило сознание своего превосходства, точно она знает такое, чего не знают другие девочки, причастна к тому, что для других еще тайна. Сейчас к этому еще добавилось выражение снисходительности: принимает гостей в доме, где ничего нет. Она убрала со стола граненые стопочки и принесла свои рюмки, и свои ножи, и вилки, и маленькие тарелочки, разложила на них колбасу и сыр, умело разделала селедку. Потом рассадила всех так, что сама очутилась рядом с Сутыриным, сразу смутившимся близостью этой красивой, полногрудой девушки, смотревшей ему прямо в глаза. Она внимательно слушала Сутырина, точно пораженная его умом и знаниями, и понимающе кивала головой.
— Интересно… Теперь я буду знать…
