В детстве, изредка размышляя о своем будущем, Лу представляла его весьма смутно.
Живя под кнутом у бродячих работорговцев, она постоянно мечтала о побеге. С самых юных лет она твердо знала: когда один человек владеет другим – это несправедливость высшей пробы. В отличие от остальных невольников, она никогда не фантазировала, как сама становится госпожой, живет в роскоши и помыкает прислугой. Ее конечной целью было обретение свободы, а уж что случится после, Лу, в сущности, было плевать. Чаще всего она воображала что-нибудь абстрактное – например, что будет выживать дикаркой в самодельной хижине, или прибьется к бродячему балагану и станет там девочкой на побегушках… Эти тоскливые думы она предпочитала не развивать, потому что они не доставляли ей ровным счетом никакого удовольствия. К тому же она подозревала, что если ей и удастся вырваться на волю, то вскорости, неприспособленная к самостоятельной жизни, она сыграет в ящик.
И да – в глубине души Лу гордилась мрачным умением трезво оценивать собственные возможности.
Позже, когда ее купил Хартис, и когда впоследствии они стали близки, Лу начала смелее смотреть в эту безрадостную штуку – будущее. Стараясь сохранить трезвый взгляд на вещи, она постоянно напоминала себе, что однажды любое счастье может пойти под откос; и все же со временем сценарий размеренной жизни рядом с хозяином казался ей все более и более вероятным. Она и сама не заметила, как ее жажда свободы уступила место бесконечной и безусловной любви к человеку, вокруг которого сосредоточился весь ее мир, и ей совсем не претила мысль остаться верной рабыней при Хартисе до скончания дней. Изредка в своих грезах она представляла, как они с хозяином переедут в другой город или отправятся в странствия; при этом центральной фигурой таких фантазий всегда выступал Хартис, а девчонка была лишь тенью, слепо и покорно следовавшей за ним, и это вполне ее устраивало.
Теперь, оглядываясь назад, лишь одно она могла утверждать точно. Ни маленькая свободолюбивая Лу, норовившая сбежать от хозяев, ни повзрослевшая, покорившаяся перед лицом любви Лу даже в самых фантастических вариантах своего будущего не представляли, что на шестнадцатом году жизни, в чужом и неведомом мире, смогут обрести заботливых родителей.
Тем не менее, это произошло, хотя девчонка и сама не поняла, как.
Громогласная и бойкая Вивис стала для нее неоспоримым авторитетом. Обладательница не менее внушительной, чем ее фигура, силы духа, шаотка была из тех, кто вызывает равное уважение как друзей, так и недругов. И тех, и других она имела немало благодаря своей общительности и предельной откровенности. Хотя прямолинейность, с которой она высказывалась, порой граничила с бестактностью, трудно было не признать, что большинство ее суждений справедливы и разумны. Она была мудра, начитанна и при этом никогда не кичилась интеллектом или высокой должностью в Имперской исследовательской академии. Не любила сидеть на месте, а всему, за что бралась, отдавалась всецело и без остатка. В своей горячо любимой работе она была неутомима, вдохновение накатывало на нее совершенно непредсказуемо – в любой момент она могла подорваться с кем-нибудь совещаться, делать какие-то заметки, строчить куда-то письмо; когда очередная идея крутилась у нее в голове, то об этом узнавали все окружающие, от мала до велика. При всем этом она умудрялась хорошо выглядеть, со вкусом одеваться и временами от души веселиться. Одним словом, невзирая на недостатки, Вивис не могла не вызывать восхищения.
И, разумеется, не существовало в мире ничего более подкупающего, чем ее искренний и задорный смех.
– Я сегодня видела в парке двух детишек, – рассказывала ей лучшая подруга Пьюрис, ежедневно забегавшая на чай. – Они так ожесточенно спорили, вот-вот подерутся. Я решила подойти, узнать, в чем дело. Оказывается, они играли в электов, воюющих с химерами, и не могли решить, кому достанется роль Кэлиса. Третий мальчик сидел в стороне, очень грустный, чуть не плакал. Я спросила: ты тоже хотел быть Кэлисом? Он сказал: нет, я элект Хартис, но у меня отобрали оружие. Оказалось, он стащил с кухни ножи и ходил ими жонглировал, а мать увидела, отняла их и парнишку отшлепала…
И Вивис громоподобно хохотала. Ее смех был всегда такой заразительный, что окружающие невольно тоже начинали смеяться, даже если не знали, над чем.
