— Акор, этой ночью я летела с тобою над землей; потом, сидя под землей, мы с тобой бросили вызов и твоему роду, и моему. Я дала тебе свое обещание, обретя на миг крылья, которых у меня никогда не было и которых мне недостает; и я уже устала постоянно чему-то удивляться. Сейчас меня удивляет лишь то, что я все еще жива и, кажется, пока еще в своем уме, — я почувствовала, что внутри у меня начинает зарождаться гнев. — Пока ты сидел и делал свое упражнение, я воззвала к Владычице, богине моего народа, чтобы успокоиться или, может, воодушевиться. И знаешь что, мой неудачный возлюбленный? Она ответила! Она не слишком меня успокоила, но говорила со мною, говорила словами.
Он ничего не отвечал, лишь смотрел на меня. Я продолжала:
— Разве ты не хотел бы быть уверенным в том, что голос, слышанный тобою, был голосом Ветров, к которым ты взывал?
Он по-прежнему молчал.
— Акор, что они делают? Чего они от нас хотят?
Я постарался ответить спокойно, для ее же блага. Я должен был ей сказать.
— Лханен, я ещ-ще многое долж-жен тебе с-сказ-зать, — начал было я. Проклятье!
«Это слишком важно, чтобы говорить об этом на языке гедри. Выслушаешь ли ты меня так?»
— Да, если ты этого хочешь. Постараюсь не отвечать тебе тем же способом. Я очень устала да и боюсь, они могут услышать меня на Рубеже.
«Малышка, то, что я слышал голос во время своего упражнения, — это неспроста. Я не припомню, чтобы среди моего народа случалось подобное. Но не менее удивительно то, о чем он мне поведал. Я узнал, что мне придется пройти через большую боль ради своих сородичей, но если я того желаю, я могу их спасти. Нет — мы можем их спасти».
— Спасти? От чего?
Как же рассказать ей то, на что у меня, чтобы понять это, ушли целые годы, и мне по-прежнему было тяжело это переносить?
«Сын Шикрара, по имени Кейдра, отправился со своей супругой Миражэй к Родильной бухте. Многие жены нашего племени тоже там — старшие, которые помнят, что нужно делать, и Идай, что будет при Миражэй родильной сестрой, и Кериджан — единственная жена, принесшая детеныша за последние триста лет».
— Триста лет?! — переспросила Ланен, опешив. — Клянусь Владычицей, это, должно быть, долгий срок даже для вас.
«Ты права, так и есть. Мой народ вымирает, Ланен Кайлар, и я спрашивал себя все эти триста лет, как спрашивал и раньше: что же делать? А теперь я услышал голос ночного Ветра, сказавший мне, что я перенесу большую боль, что я вновь познаю радость и что мы с тобой можем спасти мой народ. И что я последую за тобой, куда бы ни лежал твой путь».
— Что?!
— Акор, повторяю тебе, я весь день вчера гадала, как спросить тебя о том, можно ли мне остаться на этом острове, с тобой, живя по ту сторону Рубежа. Я боялась, что ты на меня разгневаешься или наотрез откажешь мне, но мне и в голову не могло прийти что-либо другое, — она невесело улыбнулась. — Сейчас, конечно, многое изменилось, и все же… Как ты можешь последовать за мной? Как ты сможешь жить в Колмаре, в какой бы то ни было его части, — ведь там везде люди и нет никого из твоего рода?
«Я не знаю. Не могу себе этого представить — разве что мы отыщем пещеру где-нибудь вдали от остальных гедри? Мне нужно будет подумать над этим… Могу ли я спросить, что сказала тебе твоя Владычица?»
— Только то, что мы поступаем правильно, и все будет хорошо, если я последую зову сердца.
Он издал негромкое шипение.
«Твоя Владычица добрее, чем Ветры. Возможно, нам удалось бы пообщаться с богами друг друга? В этом случае я бы предпочел твою богиню».
Я рассмеялась. Удивительно, что у меня еще оставались на это силы, но смех мой разнесся в темноте, и Акор присоединился ко мне. Все вдруг показалось настолько глупым и нелепым, с первого нашего разговора до этой последней мысли о смене богов, что мы оба оставили свои страхи. Я смеялась до слез — и не в последнюю очередь оттого, что из-за шипения Акора поляну начало заволакивать паром.
— Ос-сторож-жно, Лханен, — ухитрился он выдохнуть и откинул голову назад. Широкий столб пламени рассек ночь, на миг ослепив меня.
Наверное, это и было тем самым — драконьим хохотом. Какое все-таки чудо!
Потом он заговорил. Речь его, как мне показалось, восстановилась.
— Ах, Ланен, какой жизнью я вскоре научусь жить! Я сижу здесь, среди ночи, и до сих пор не могу поверить, что все это происходит по правде, — голос его, такой теплый, живой, сделался низким и густым. — Впервые за все годы, подвластные воспоминаниям, кантри и гедри обмениваются жизнями, сердцами и смехом — и от этого мы с тобой становимся только сильнее. Четыре Ветра руководят всеми судьбами, Ланен, — добавил он тихо. — Первое стихотворное наставление, что мы даем своим детенышам, заключает в себе наше древнейшее знание:
Первый — Ветер перемен,
Второй — Перерождения,
Третий — Неведомого,
Последний — Само Слово.
