В Ишмирате говорили, что нет ничего на свете коварней пустыни: днём она обманет жаркими посулами и сожжёт дотла, ночью завлечёт обещанием прохлады, но выстудит до костей. Словом, как ни повернётся дело, а конец один – доверчивого путника сожрут пески.
Фогарта испытала это на своей собственной шкуре.
Лесть, которую расточал Абир-Шалим арх Астар в совете перед могущественной учёной-кимортом, спасительницей города, была липкой и гадкой, словно горелая карамель. Но презрение, с которым его прихвостни отнеслись к беспомощной пленнице, казалось ещё гаже – и горше.
«Это всего лишь прислуга, – внушала себе Фог, когда её раздевали, отмывали от копоти и укутывали в белые полупрозрачные ткани, как наложницу. – Или нет, не так. Я просто заболела, и добрые люди заботятся обо мне. Вот, точно. Ничего плохого не происходит. Или происходит, но не со мной. Или это сон. Или…»
Иногда у неё почти получалось убедить себя в этом.
Сложней всего было, когда Абир-Шалим явился лично взглянуть на добычу. С ним пришли ещё двое. Аптекарь-предатель, отравивший благовония, лебезил перед хозяином и пресмыкался. Незнакомый купец-южанин с кустистой чёрной бородой – к нему обращались «господин Халиль-Утар арх Ташир», и имя это отпечаталось в памяти навсегда – напротив, вёл себя грубо и громко, много хохотал, задирая подбородок. Они общались на местном тягучем наречии; вылавливать удалось только отдельные знакомые слова – «красивая», «дорого», «оазис Кашим» и «караван».
А ещё – «сделка».
Когда Абир-Шалим произнёс это, купец довольно зацокал языком, а затем схватил Фог за волосы, заставляя приподняться, и сдёрнул с её плеча светлую ткань.
– Красивая, – снова произнёс он, а затем увидел что-то в её глазах – и осёкся, а пальцы у него разжались сами собой, и Фогарта, обессиленная, кулём повалилась обратно на покрывала.
Больше смеха слышно не было.
Абир-Шалим арх Астар вышел из покоев последним, то и дело оглядываясь, а его скрюченные, как птичьи лапы, старческие пальцы меленько подрагивали.
Как ни странно, потом, когда караван покинул город, стало легче. Её по-прежнему опаивали дурманными зельями и окуривали отравой, временно превращающей киморта в обычного человека. Точнее, почти обычного: Фог с ужасающей ясностью запоминала всё, что происходило вокруг, и оставалась в сознании. Она ощущала малейшие перепады температуры; видела, как различались цветом песчинки, которые ветер заносил под полог; отсчитывала про себя каждый шаг тхаргов, тащивших повозку через пустыню, и вслушивалась в скрип широких, лёгких колёс…
И вспоминала снова и снова, что говорил ей о дурманах учитель.
«Не пытайся обращаться к морт, ты лишь истощишь себя, – звучал в памяти спокойный голос Алаойша Та-ци. – Позволь потокам струиться сквозь тебя, как свет проходит через стекло. Отрава может накапливаться в твоём теле до десяти дней, а дальше, если отравитель хочет оставить тебя в живых, ему придётся сократить дозировку, иначе сердце не выдержит. К тому моменту ты должна сохранить ясный разум и силы на то, чтобы нанести ответный удар».
И ему вторил бархатный тембр Сидше:
«Если вас одурманят, красавица, мой вам совет – будьте для всех слабой и больной. Просите много воды – она выводит яды. Притворяйтесь тихой, сломленной и выжидайте. Опасней не та змея, что шипит, а та, что молчит и таится в песке».
Сдерживаться и не прожигать своих мучителей гневным взглядом у Фог не получалось, но остальных советов она придерживалась, как могла: жалобно просила у служанки попить, изображала то удушье, то лихорадку, плакала беззвучно, подолгу лежала неподвижной.
И считала про себя: первый день, второй, третий...
Иногда ей удавалось подслушать разговоры. Велись они на странноватой смеси местных диалектов и простого торгового наречия – видно, в караване собрались люди из разных пустынных народов, вот и общались между собой, кто во что горазд. Фог жадно впитывала новые знания и радовалась, когда удавалось понять, что значит то или иное слово: значит, ослабевало действие отупляющей отравы. Некоторые фразы она переводила про себя почти полностью. Например: «Гляди, облако», «Воды мало», «Убей его» или «Там опасно, пойдём другой дорогой». Смысл других ускользал: так служанка частенько жаловалась бритому охраннику на то, что их «нечто преследует». И вот это «нечто» всякий раз звучало иначе: то слышалось слово «дерево», то «гроб», то «большой», то «летит», а то и вовсе «собака».
Охранник гладил служанку по плечам, прижимая к повозке, и жарко шептал одно и то же: «Показалось».
Дальше слушать было противно.
