Я рассказываю ему о том, что произошло. Это уже целая история, которую я выучила наизусть, – не только свою часть, но и те, что не видела своими глазами. О том, что женщины, в которых стреляли, выжили, но одна из них до сих пор находится в критическом состоянии, и о том, что мама теперь «активистка с большой буквы» на телевидении. Папа говорит, что хотел бы быть здесь, с нами, и хотел бы защитить нас, но осознает, что не может. Так обидно слышать, как он это признает. Даже если это иллюзия, но мне кажется это естественным порядком вещей: что отцы должны думать, будто они могут защитить своих дочерей.
Вместо этого папа рассказывает мне историю. Он умеет выделять каждый слог, удлиняя слова так театрально и завораживающе. А еще у него есть акцент, который невозможно определить, поскольку он много лет путешествовал по миру.
– Лиззи, – говорит он. (Мой отец всегда называет меня Лиззи.) – Несколько лет назад я оказался в затруднительном положении. Ничего похожего на то, через что проходишь ты, но я пережил потерю и вытеснение. И я поступил как любой нормальный человек.
Я приподнимаю брови.
– Я купил билет на поезд в один конец до Таиланда, побрил голову и решил стать монахом.
– Ну конечно.
Он усмехается, почти с озорством, и на миг его всегда собранное выражение лица исчезает.
– Я жил в вате рядом с рекой, где водились сиамские крокодилы.[11]
Я смеюсь, потому что он всегда умеет удивить.
Его ухмылка расслабляется.
– Ват – такое странное место, тропики просто
– Не знаю.
– Я тоже не знал! Я потерял дар речи. Он уехал на следующий день, но его история осталась со мной. Позже я обсуждал ее с одним из монахов – и спросил его: как можно объяснить такую жестокость? Как нам продолжать жить и принимать других людей после таких случайных актов насилия? Он ответил мне словами Будды: «Взгляни на весь мир, и ты не найдешь никого, кто был бы тебе дороже, чем ты сам. Ведь каждый человек любит прежде всего самого себя. Пусть те, кто любит себя, не приносят вреда другим».
Я позволяю этим словам задержаться в душе. Я знаю, к чему он ведет, но именно начало этого пути ставит меня в тупик. Разве это не ужасно одинокая мысль – что я самый дорогой для себя человек? Что я – это все, что у меня есть? Я отказываюсь принимать это. И еще – какой человек вообще будет запоминать подобные отрывки, а потом выплескивать их на тебя по «Фейстайм»? Я вот даже свой ПИН‐код помню с трудом.
Когда мне было еще двенадцать, мой отец, всю жизнь боявшийся открытых вод, заядлый путешественник, ездивший только на поездах и автомобилях, впервые пересек Атлантику. Это стало для него настолько травмирующим событием, что стюардессе пришлось удерживать его в кресле во время панической атаки. Приземлившись в Париже, он поклялся никогда больше этого не повторять. Я никогда не просила его приехать к нам, хотя и хотела бы. Я слишком боялась снова услышать от него «нет».
– Я скучаю по тебе, – говорит он мне. – Двери «Дома Намасте» всегда открыты, если ты вдруг захочешь приехать в гости и посмотреть Испанию.
– Когда-нибудь, – говорю я с улыбкой. Я правда ценю его предложение. Он приглашал и раньше. Но как я за это заплачу? Воображаемыми деньгами за неоплачиваемую стажировку? Хуже того, скажи я маме, что хочу поехать, она, скорее всего, устроится на вторую работу, чтобы отправить меня туда, хотя терпеть не может моего папу. Это меня точно уничтожит – она и так много работает, так что не стоит ей беспокоиться еще и о том, чтобы отправить меня в Испанию. Я бы, наверное, могла попросить денег у папы, но я ничего не знаю о его финансовом положении, кроме того, что коллекторы до сих пор иногда стучат в наши двери.
Мы никогда не говорим друг другу: «До свидания». Он всегда произносит: «Пока наши души не встретятся вновь». Я знаю, что он говорит так, потому что считает эту фразу обнадеживающей, но по мне, это звучит пугающе. Так, будто один из нас может умереть и мы больше не увидимся вживую. Я никогда не боялась подобного, но теперь, после стрельбы, страх появился.
