Я содрогаюсь. Она говорит обо мне. Я не воспринимала эти учения на случай стрельбы всерьез. Я шутила, будто надеюсь, что они произойдут и спасут меня от контрольных работ и заданий. Я никогда о них не задумывалась, они были похожи на любую формальную, раздражающую часть школы – бег на милю на физкультуре, психологические тесты.
Мама продолжает говорить с моего телефона, ее речь становится все более страстной.
– Младенцы ежедневно погибают от шальной пули из-за безалаберных владельцев оружия.
Ролик кончается. В комментариях бушует буря от «давай, проповедуй, сестра» до «закрой рот, сучка». Типичный интернет. Но речь идет о моей маме, поэтому у меня поднимается давление, и я перестаю читать. Зои ошиблась. У видео не пять тысяч просмотров.
У него уже
Я с головой погружаюсь в работу. Я публикую посты в наших социальных аккаунтах и два часа редактирую презентацию. Беспокойство на задворках сознания никуда не исчезает. Из-за моей мамы по телевизору. Со своим громким заявлением. Она всегда была такой – не боялась говорить даже неудобную правду. Когда я училась в девятом классе, она заявилась в школу, чтобы поговорить с моим учителем по английскому и сообщить ему, что его учебная программа расистская и сексистская. «Я посчитала авторов из списка литературы, – сказала она ему. – Целых восемьдесят восемь процентов из них – белые мужчины». Она сделала круговую диаграмму, чтобы проиллюстрировать свою точку зрения. На прошлых выборах она заставила меня вместе с ней ходить от двери к двери, рассказывая о какой-то женщине, баллотирующейся в собрание штата. Это была скудоба – слово, которое я придумала, чтобы описать что-то одновременно скучное и постыдное. К тому же как мама могла считать оскорбительным, что люди из церкви ходят по домам с проповедями, но в то же время приемлемым вот так стучать во все двери и призывать людей голосовать за Уиллу У? Один мужчина пытался убедить нас, будто все политики – рептилоиды. Другой мужчина кричал: «Неолибералы! Неолибералы!», пока мы не ушли с его порога. Каждый раз, когда мама надевает свою футболку YES WE WILLA! тонкую и мягкую, как винтажная рубашка, я вспоминаю об этих неприятных разговорах.
А теперь моя мама проповедует на телевидении, и у нее более двадцати тысяч просмотров. Я должна написать ей поздравления. Все, что она говорила, – это правда, насколько я могу судить. Она хочет, чтобы мир стал лучше, чтобы в нем было меньше оружия, чтобы террористы не стреляли в торговых центрах. Она имеет полное право говорить об этом по телевизору.
Почему же тогда это ощущается
Я не люблю быть в центре внимания. И никогда не любила. Я фанат одежды, в частности винтажа в стиле шестидесятых. Мои стены увешаны коллажами супермоделей, но не потому, что я интересуюсь модельным бизнесом. Мне это нравится как искусство. Я хочу стать редактором отдела моды или работать в журнале. В старших классах меня тянуло к диким театральным ребятам, к спектаклям на черной сцене, к которым я рисовала декорации. Мне нравится громкость, но сама я не люблю кричать.
С улицы слышится резкий звук выхлопной трубы, и я задыхаюсь, впадая в полную панику из-за этого «выстрела».
– С тобой все хорошо? – спрашивает Антонио.
– Да, все хорошо, – говорю я почти скороговоркой.
В течение всего дня слова моей мамы стучат в моей голове, как мячики для пинг-понга. «Наш случай не особенный, и это отвратительно». Честно говоря, я не знаю, что хуже: то, как громко она говорит, или то, что она права.
Мне почти грустно, когда я заканчиваю работу и спускаюсь на лифте к станции метро. Здесь, в окружении стен кабинетов, за запертой входной дверью с надежными индивидуальными кодами, на высоком этаже в охраняемом здании я чувствовала себя безопаснее всего с момента стрельбы. Я делала свою работу и делала ее хорошо. Я знала, что сказать. Знала, что делать.
Кажется, это единственное место, где это на самом деле правда.
