Жаль чего-то стало Остею. И радовался, что видит крепость устроенной, а словно обманули его. Не потребовалось от Остея немедленных подвигов во спасение великокняжеской столицы, толпы не валили ему навстречу, не звонили колокола, не шли попы с хоругвями и святыми реликвиями. Народ спал - в боярских и купеческих домах, в клетях, житницах и амбарах, приспособленных для жилья, спал в шатрах и прямо среди подворий, благо стояла теплынь, - спал и не чуял близости спасителя. Остей вдруг заволновался: не придется ли ему, посланцу государя, доказывать свое право возглавить оборону, назначать и смещать начальников, вести переговоры с Ордой?
Дядя, Дмитрий Ольгердович, сказал ему на прощание: подобной чести иной князь во всю жизнь не дождется, - Остей же с радостью послужил бы Донскому в чистом поле, командуя даже сотней, а эту честь уступил дяде. Но Дмитрий Ольгердович мечом и преданностью давно уж выслужил у московского государя немалый удел, Остею же надо еще заработать свой хлеб. И княжеский хлеб нелегок, если ты не получил готового наследства. В Литве смутно. Многочисленные сыновья Ольгерда - родные дядья Остея - грызутся за каждый городок и клочок земли. От отца, владеющего бедным Киевским уделом, не разживешься, да Остей и не единственный сын. Идти на службу к западным государям тому, кто крещен в православии, - значит, заранее обречь себя на изгойство. На Руси он свой.
Если Москва падет, Остея ожидает гибель, хуже того - мучительный ордынский полон. Но если Москва выстоит, слава его сравняется со славой дядей Андрея и Дмитрия - куликовских героев.
У великокняжеского терема вооруженный привратник, увидев Остея в сопровождении бояр, согнулся в поклоне.
- Милости просим, государи. Хоромы пусты и конюшни - тоже, всем хватит места. Я счас конюхов кликну.
- Где воевода ваш? - строго спросил Остей, спешиваясь.
- Адам, што ль? Дак он стоит в дому князя Володимера - там все начальные. А государев терем велено не заселять на случай чего да штоб не попортили утвари.
Прозвонили к заутрене. Князь решил не торопить события, занялся размещением дружины, но в ворота скоро вломились горожане в кольчугах, кафтанах, епанчах, все до одного опоясаны мечами, за голенищами - длинные ножи, на поясах у кого праща, у кого железная булава. Передний детинушка средних лет, скинув богатую кунью шапку, поклонился князю в пояс, звучно заговорил:
- Слава всевышнему, дождались сокола. Примай, Остей Владимирыч, крепость, ослобони от тяжкой заботы.
Остей улыбнулся с облегчением:
- Ты уж и рад… Адам-суконник, я не ошибся?
- Не ошибся, государь, - уж как рад, словом не сказать.
- Ладно, воеводство приму - на то воля великого князя Донского. Но тебя, Адам, с твоими подручными не ослобоню от дела. Как мне без помощников? Бояр-то, почитай, нет у меня.
- Э, государь, - ответил темнолицый человек с клешневатыми руками не то бронника, не то кузнеца. - Был бы князь - бояре сами найдутся.
Остей свел белесые брови. Сдержанно спросил:
- Что о татарах слышно?
- Да уж в зареченской стороне показывались их дозоры. Большое войско будто на Пахре. Олекса Дмитрия вечор сам пошел в сторожу, ждем с часу на час.
Клешнерукий вдруг со смехом прогудел:
- Што я говорил! Эвон, князь, бояре подваливают!
Сначала в воротах появились сразу три черные рясы монастырских настоятелей, во главе шествовал рослый архимандрит Симеон. За святыми отцами - толпа боярских кафтанов, шуб и шапок, оружные отроки и челядины.
- Глядите: великий боярин Морозов!
- Чудны, господи, дела твои: то ни единого воеводы в Белокаменной, то сразу три! - хохотнул клешнерукий.
- На готовенькое вороньем летят, - заметил другой.
Монахи наперебой благословляли князя, он, кланяясь им, с удивлением поглядывал на Морозова.
- Здоров ли государь наш, Димитрий Иванович? - загудел тот хрипловатым голосом.
- Здоров, - сухо ответил Остей. - А ты, боярин, будто занедужил?
- Одолело меня лихо проклятое, да миловал бог. В Симоновском ко святым мощам приложился, а ныне спешу принять службу, на меня возложенную государем.
"Какой только дьявол тебя принес?" - подумал Остей с досадой.
- Княже, суда и правды у тя прошу! - Вперед через толпу проталкивался боярин Томила. - Не попусти убивцам и татям!
- О каких татях речешь, боярин?
- Здесь, пред тобой они! Били меня смертным боем и этот вот, - ткнул пальцем в Рублева, - и тот вон, и Олекса, богом проклятый, бил и конно топтал, бросал меня, боярина служилого, под ноги черни. Глянь на язвы мои, княже! Послушай других лучших людей, битых и ограбленных ворами. И ты, народ, не попусти ватажникам, вяжи их! - Томила попытался ухватить Рублева за ворот, но получил такой толчок в грудь, что едва не свалился.
- Пошто охальничаешь, боярин? - властно крикнул Адам. - Ты, государь, людей допроси, прежде чем слушать злого буяна Томилу. Сам он виноват в бесчестье своем. Стыдно, боярин!
- Што-о? Ты, суконник, стыдишь меня?
