— Кой дурень в этакой огонь сунул елову сушину? Того и гляди, без глаза останешься! Што вам, сосны да березнику тут мало? Влипнет малый уголек в зипун, не заметишь, как большая дыра выгорит — латай тогда одежонку, а иде их наберешься, ниток да заплат? Опять же от лишней заплаты зипун ветшает, а новый-то небось коровенки стоит. Холсты да овчины небось не растут на ракитах…
Мужики незаметно переглядывались, поддакивали старосте. Ворчанье его было беззлобным. Да теперь и в самом деле придется считать каждую нитку и каждую заплату. На охоте особенно стало заметно, какой силы лишились Звонцы.
Пока разделывались туши, боярин со старостой решили проехать полями на ближнюю деревню в один двор[11]. Таких деревенек, приписанных к Звонцам, было за сорок, иные попадались и в два, и в три двора. Крестьяне этих селений составляли единую общину под властью служилого боярина. Земля считалась княжеской, но владельцем ее был тот, кому князь отдавал Звонцы в кормление, ему-то крестьяне и обязаны были платить оброк либо отрабатывали дни в его личном имении, за которым следил тиун — полновластный представитель боярина. В большинстве своем боярские и княжеские крестьяне были свободными, и тот, кто не имел долгов, по окончании осенних работ мог уйти куда глаза глядят. Но не так-то просто покинуть насиженное место, ухоженное поле и отправляться в неведомый край. А что еще найдешь там? Потому-то и держались мужики за всякого мало-мальски справедливого господина.
Вблизи деревни всадники увидели на дороге подводу и двух мужиков. В светлых снежных сумерках те издалека узнали господ, соскочили с розвальней, сдернув шапки, стали на колени. Фрол с коня заглянул в широкий ивовый пестерь, почти до краев наполненный мороженой рыбой, обратился к старшему:
— Эге, Стреха, да и ты нынче с уловом.
— Как же без улова, батюшка, по перволедью-то? — зачастил старичок, морщась круглым дубленым лицом и дрожа белой бородой.
— Вершами ловил?
— И вершами, батюшка, и тенетом. Гуляет рыбка по перволедью-то, сама во всяку щелку лезет, особливо как в верши калинки сыпнешь да сухариков для искуса.
— Знамо, рыбалка ты изрядный. Да не забудь о повершной третине.
— Што ты, батюшка, когда мы о том забывали? Рыбка не сеяна, она божья, а бог велит на троих делить. Всякий боярин на реке третник, кто ж того не знает?
— Встаньте, мужики, чего коленки зря морозите? — сдержанно сказал Тупик. Старик снова начал кланяться:
— Уж не погребуй, батюшка родимый, зайди в избенку погреться — гостем дорогим будешь. Тесно, а чисто живем, по-христиански. Старуха нам запечет карасиков в сметане, и медок сыщется, и пиво уж созрело — добрый нынче ячмень уродился. Не погребуй, батюшка.
Тупик оборотился, отыскал за полем, на краю бора, манящий огонь костра, глянул на старосту.
— Василь Ондреич, окажи честь. Стреха — мужик справный. И на Дон ходил, правда в товарах, и сын с ним в охране.
— Так и быть, заедем.
Мужики мигом вскочили в сани, молодой стегнул кнутом косматую лошадку, и она пошла ходкой рысью. Удерживая резвого скакуна рядом с санями, Тупик спросил:
— Звать-то как тебя по-христиански?
— Еремкой, батюшка, Еремеем, значитца, нарекли во крещении. А кличут кто Стрехой, кто Хижей — потому долго с семейством маялся по лачугам. Да вот благодарение Фролу — помог домишко поставить, а нынче уж и в силу вошел — сын большой, дочь в третьем годе отдал в хорошие руки, потому как не без приданого выходила. Да две уж невесты, тож сундуки готовы. Беда лишь — мало теперь женихов в наших деревнях…
В растворенных воротах встретила девка в едва накинутой шубе, простоволосая. Рассмотрев вблизи конных, испуганно охнула, бросилась в сени. Мужики выскочили из саней, старший принял повод из рук боярина, повел жеребца к коновязи, крикнул на ходу в открытые сени:
— Хозяйка, встречай гостей дорогих!
Вышла дородная старуха, поклонилась, приглашая в избу, но гости не спешили.
— Вы, хозяева, с угощеньем-то не колготитесь, — сказал Тупик. — У нас тут недалече свое, охотничье, на кострах теперь шкварчит. И коню моему корма не давайте — срок не пришел.
