— Да ить как оно вышло, батюшка? Зимой переметет дорогу, и за полверсты не пробьешься, особливо с возом дров. Вот и рубишь поближе…
— А ты будто и не знал, когда дрова легше заготовить.
— Таперича мы знаем — до снегов.
— «Таперича». Кабы ране не ленился, таперича дубрава стояла бы на месте. А то живешь на сквозняке и мальцов радости лишил — погулять негде, соку попить березового, и птица лесная ушла от тебя — поди, червяк вредный огород поедом ест, яблоки точит…
Слушая Фрола, Тупик невольно задумывался, как непросто, оказывается, быть хозяином на земле. Государи и знатные люди за золото и серебро выписывают заморских книжников, звездочетов, умеющих по старинным книгам и светилам угадывать, что сулит людям небо. А меньшая ли наука — читать землю, от которой кормимся? Много ли сыщется таких «землечетов», как этот звонцовский староста? Всякое знание и умение — пахаря ли, кузнеца, ткача, плотника, кричника — собирается по капле веками, передается от отца к сыну, оттого дети почти всегда знают больше отцов, хотя никогда не бывают умнее. Но каждый ли становится хранителем мудрого опыта, каждый ли прибавляет к нему свое? И что человек выбирает для себя в известном, что передает наследникам? Еремей Стреха — тоже ведь мужик не глупый: умеет и пахать, и сеять, и брать выгоду от земли. Но выгода его какая-то животная, сиюминутная — волчья. Дай волку волю — он все живое вокруг порежет, подушит, а завтра подохнет с голоду. Так же и Еремей. Стоит роща под боком — руби ее, зачем маяться, в дальний лес по дрова ездить? Приглядел кусок земли под горох и капусту — суши болото, губи родник. Чем это обернется для него завтра — дела нет. Отчего такое бездумье? Были времена — пахарь вел с лесами войну не на жизнь, а на смерть. Где-то и теперь еще лес для мужика — враг. Где-то, но не в московском уделе. Почему же таким, как Еремей, не хватает ума изменить прежнее хищническое отношение к лесам? Да и к самой земле? Может, потому, что еще глубоких корней не пустили в эту землю, не чувствуют себя ее хозяевами? Надо, надо помочь Еремею перетянуть сюда зятя с дочерью.
А Фрол — хозяин. Вся жизнь его — в сельской общине. Тупик понял это еще на Куликовом поле. Такого мужика стоит поберечь и держаться за него обеими руками.
Тупик встал, подошел к полатям, потрепал волосы старшего мальчишки.
— Как звать, богатырь?
— Васькой.
— Ишь ты, тезки мы с тобой. Пойдешь ко мне в дружину, как вырастешь?
— Не-е.
— Чего так? Аль мечей боишься?
— Дедка сказывал: все дружинники — боровья гладкие. Мужиков-то под татарские мечи поставили, а сами — за дубравой спрятались. А как мужики-то Орду побили — так и повыскакивали татарское добро хватать.
Круглое лицо старика вытянулось и стало белее бороды. У Фрола рот приоткрылся. Тупик захохотал:
— Ай да Васька-богатырь! Резанул боярину мужицкую правду! — Он снова положил руку на голову мальчонки. — Эх, брат, кабы твоя правда была! Хочешь мою послушать? Вот те крест — не совру. Было со мной в той сече два десятка дружинников, молодец к молодцу, таких теперь, поди, и не сыщешь по всей Руси. А осталось — я да еще один, и тот увечный. Сколько там полегло князей да бояр больших, не мне чета, я уж и не припомню. Простым дружинникам — счету нет. Все там славно рубились, Василий, и мужики, и дружинники. Стала татарская сила нашу ломить, тогда те, што прятались за дубравой, и пришли нам на помощь. Без них не победили бы мы, и ты никогда уж не увидал бы ни дедку, ни тятьку. Такая она, брат Василий, главная правда.
Хозяин наконец обрел дар речи:
— Батюшка родный, не слухал бы речей несмышленых!
— Он не свои речи мне говорил.
— Поди, думаешь — мои? Вот те крест — странники тут проходили, всякое баяли, а этот лешак наслухался. Я ж на Непряди-то сам был, своими глазами видал…
— Видал, а позволяешь странникам в своем дому болтать.
— Божьи люди…
— В Орде свой бог, Еремей. Откуда и куда шли те странники?
— Того не сказывали, батюшка.
— Ладно. Прощевай, брат Васька. Расти скорее.
В дверях Тупик столкнулся с девицей, выходившей в сени по какой-то надобности, ласково попрощался и с нею, невольно любуясь полыхающим на щеках румянцем, темно-русой косой, стройным станом под свободной телогреей. Что за женщины на русской земле! Пойдешь выбирать вдоль хоровода — и до самого конца не остановишься: одна другой краше. В обратную сторону пойдешь — снова одна краше другой. Закрой глаза, бери любую — и возьмешь Василису Прекрасную. Она и в седине будет красавицей, если не согнет ее непосильной работой, не иссушит домашним тиранством. Но и берегись давать Василисе Прекрасной большую волю над собой! Видывал Тупик бояр и князей, обращенных в домашних кощеев — рабов жениных прихотей. Добра жена в домашней холе да в мужней неволе… У этой красавицы за неволей-то, пожалуй, не станет дело. А вот кто будет холить ее, как уйдет из-под батюшкиного крыла во власть мужа и свекрови, в кабалу крестьянской нужды? Особенно если выдадут за немилого?
Может быть, выпитый мед заиграл, но Тупику хотелось всех осчастливить.
— Слушай-ка, хозяин, а ведь я найду жениха твоей дочке.
