В избе скинули шапки и кафтаны, сразу почувствовали, как дышит теплом от большой каменной печи. Перекрестились на образ богоматери в красном углу, прошли за накрытый льняной скатертью стол. В передней, гостевой, половине избы горело несколько свечей, зажженных по случаю важного гостя, свет их тускло лоснился на бревенчатых стенах, прикопченых смоляным дымом лучины. Не было в избе ни кур, ни ягнят, ни телка с поросятами — и правда, чисто живут. С приходом гостей за перегородкой затихло постукивание прялки. Из сумерек на полатях смотрели любопытные детские глаза.
— Внуки? — спросил Тупик.
— Внуки, батюшка. У меня один сын да три девки, а у сына — уж трое парнишек. Да у старшей летом второй народился. Одни мужики пошли — не иначе к большой войне.
Тупик промолчал, Фрол успокоительно заметил:
— Самую большую войну, почитай, пережили.
Колдовавшая в бабьем куте хозяйка перекрестилась, потом позвала:
— Марфа, пособи-ка мне.
Из-за дерюжки вышла чернобровая, полная молодуха, степенно поклонилась гостям. На столе враз появились в больших глиняных чашках нарезанный хлеб, моченые яблоки, пироги, два темных пузатых кувшина. В середину стола хозяйка водрузила большую сковороду жаренных в сметане карасей.
— Угощайтесь, гости дорогие. Чем богаты…
Старик разлил в кружки белый мед.
— А где же молодой-то хозяин? — спохватился Тупик.
— Не обессудь, батюшка, в овин я ево послал. Дела много, а мужицких рук две пары, всего засветло не успеваешь.
После меда разговор пошел живее. Боярин спросил, хватает ли в хозяйстве земли, тягла и скота; старик не жаловался. Мужиков вот только двое. Скот пасти, за огородом следить, полоть и жать есть кому — две бабы да две девки, и двое мальцов уже пособляют, а на мужицких работах трудно. Зять готов бы перебраться сюда от московской Раменки — тесно там на земле становится, — да куда тут еще четверых пихать? — и самим уж тесно.
— Тесно? — вскинулся Фрол сердито. — Ты, Стреха, попривык к соломенным застрехам, што воробей, слава богу — хоть заставили эту избу срубить. Лес кругом несчитаный, а ему тесно! Вы вот што. Неча вам зиму-то бока на печи отлеживать — навозите-ка лесу на добрую избу, а то и на две. Да ошкурите по оттепели. Зимой — самое рубить дерево, никакая гниль в нем не заведется, век простоит. Весной, как отсеемся, соберу толоку — да в один день и поставим избу твому зятьку. Осенью пущай и въезжает.
— Согласны мы, батюшка староста, — подала голос хозяйка. — Еремей, ты чево сидишь, как сыч, — кланяйся господину.
— Пойдешь с обозом в Москву — сговаривай зятя. — Фрол покосился на боярина. — А он не в княжеской ли отчине?
— Боярская там деревня, морозовская. Да не в кабале он.
— Ой ли? — качнул головой Тупик. — Знаю я Морозова Ивана Семеныча, он умеет брать смердов в крепкую крепость. Но ежели зятька твово не охолопили, при нужде и откупиться поможем. Трудами разочтется… А мед у тебя, хозяин, добрый. Налей нам еще по кружке — да и пора отъезжать.
Разливая мед, старик переводил трезвый, хитроватый взгляд со старосты на боярина, будто высматривал, хорошо ли гости подгуляли, потом торопливо заговорил:
— Зятя склоню, лесу заготовим, а как приедет — землицы б нам ишшо чуток?
— Эвон за рощей сколь уж годов земля пустует, — ответил Фрол, отхлебывая мед. — Бери да паши.
— Легко сказать — паши. По той стародавней залежи мелоча поднялись — березка да осинка, а иде — ракита с елкой. Да и далеконько.
— Тебе поле на полатях надобно? Три мужика — силища. И корчевать мелоча — не вековые дубы.
— Оно так, батюшка Фрол, да и на то времечко уйдет. А исть, пить кажный день хочется. Потихоньку мы б и ту кулигу подняли. Но тут вот близехонько за горушкой — березнячок вперемешку с черемушкой да смородинкой. Болотце там ледащее, верховое, кочкарнику немного. Спустить воду, выжечь да раскорчевать — нам и вдвоем на год работы. А землица там — на хлеб мажь заместо масла. Засеять горохом, репой да капустой али другим овощем — на всю отчину нарастет. Можно бы и под гречиху отвести — с кашей да с медом будем.
Фрол, теребя бороду, сердито уставился на старика.
— С кашей ты будешь. А с этим будешь ли? — Он ткнул в сковороду с жареными карасями. — Хитер ты, Стреха, да не умен. Гребешь рыбу возами и не подумал, отчего озерко твое такое бездонное: лови — не выловишь? Ручей-то в него бежит из того ледащего болотца, родники там живут невидимые. Погубишь березнячок — погубишь и родничок, ручей иссохнет, и рыбка сдохнет. В первую же зиму будет замор, а там и само озеро кончится. Ему же еще сто, а может, и тыщу лет кормить людей рыбой. Так ли говорю, Василь Ондреич?
— Так, — согласился Тупик.
— Я в Звонцах единой талины на берегу срубить не даю, потому в тальниках ключи заводятся, а без них озеру — смерть. Вашему брату ведь дозволь батожок сломить — всей рощи не станет. Лесу не жалко — его вон сколь пропадает вокруг, да знай, где рубить. Ты вот, Стреха, пошто дубраву-то с наветру извел? Лень, што ли, за полверсты по дрова съездить? Небось продувать стало зимой, топить надо чаще и по дрова бегать — тож. Ишь как он, бог-то, ленивых наказывает.
