– Фрида, но я гибну и не хочу, чтобы ты гибла вместе со мной.
Она сердито бросила батон в хлебницу и грохнула крышкой:
– Слава, послушай меня. Когда я думала сегодня, верить тебе или нет, то вспоминала, как мы были вместе. Как ты приходил ко мне в больницу и как ты был со мной в первый раз. Как ты воспитываешь детей, я тоже думала. Всегда, каждую секунду с тех пор, как мы стали вместе, я чувствовала, что мы открыты друг другу, поэтому я не могу поверить, что ты способен кого-то лишить жизни.
– А Николай? – хрипло спросил Зиганшин.
– Не знаю. Дедушка говорит, это была самооборона. Не о нем сейчас. Слава, прошу тебя, давай не будем лгать друг другу. Скажи мне правду, вот и все.
– Хорошо. Я не убивал Иваницкого, я тебя люблю и хочу на тебе жениться. Вся правда.
– А Елена?
– Это прошло, Фрида.
– Зачем же ты с ней виделся?
– Сам до конца не понимаю. Из сентиментальных, наверное, чувств. Прошло, но было же. Я сильно любил ее в юности и потом, пока не встретил тебя. А если что-то было, то нельзя делать вид, будто его не было, вот я и решил помочь Лене разобраться с разводом. Я хотел тебе рассказать, но все тянул.
– Да? А почему? Боялся?
– Ну, во-первых, тогда я не знал, как ты умеешь ссориться…
– Еще и не так умею! Я ж реаниматолог, а не Красная Шапочка.
– Буду знать. Но я реально не боялся, просто у нас всегда находились дела поинтереснее. Фрида, поверь, я люблю тебя и хочу быть только с тобой. Не знаю, как объяснить тебе это, но мне кажется, будто я хранюсь в твоем сердце. Если ты уйдешь, то я смогу, конечно, без тебя жить, но без мыслей о тебе меня не будет. В общем, такое…
Зиганшин притянул Фриду к себе и посадил на коленки, чувствуя, как табурет просел под их соединенной тяжестью.
Они посидели молча, потом попили чаю с хлебом, и Мстислав Юрьевич пошел стелить кровать. В его комнате стоял довольно узкий диван, но устраиваться на мамином супружеском ложе он не решился.
Когда они легли, Зиганшин обнял Фриду, зарылся лицом в ее волосы и подумал, что завтра они первый раз проснутся вместе.
Он лежал неподвижно, чувствуя Фриду каждой клеткой своего тела, но ничего не делал. Бедной девушке и так предстоит тяжелое время, пусть хотя бы не будет у нее воспоминаний, как она занималась сексом с убийцей, когда уже знала, что он убийца.
…Зиганшин почти не спал ночь, так, задремывал и сразу просыпался. Он боялся, что, привыкнув к одиночеству в постели, толкнет Фриду или навалится на нее.
Он лежал, слушал ее тихое легкое дыхание и грезил о счастье, которое теперь не состоится. Хотя почему не состоится? Сейчас они вместе, рядом, это счастье и есть, а что будет через минуту – да бог его знает!
В шесть утра он поднялся, стараясь не шуметь, принял душ и сварил себе кофе.
Интересно, что ему предстоит сегодня? Вроде бы все связанные с его персоной следственные действия Кныш произвел и дернет его, только если на очную ставку с охранником или с Леной, когда она прибудет на родину.
Зиганшин внимательно перебрал в памяти вчерашний допрос. Нет, кажется, он не сказал ничего лишнего и нигде не солгал. Может быть, попросить детектор лжи? Но для суда это не аргумент, так что не стоит и заморачиваться.
Послышались легкие шаги, и на пороге кухни появилась Фрида, растрепанная со сна и очень милая в просторной футболке Зиганшина. Мстислав потянулся к ней, но невеста смутилась и убежала в душ.
Мстислав улыбнулся и принялся варить овсянку, так что когда Фрида вышла из ванной, аккуратно причесанная и одетая в джинсы и кофточку, ее на столе ждала дымящаяся тарелка, а с подоконника доносился вой кофемашины, варившей ее любимый капучино.
Фрида села за стол, но есть не стала, сказав, что по утрам у нее совсем нет аппетита в последнее время. Зиганшин тоже опустил ложку и внимательно посмотрел на нее.
– Давно с тобой такое?
– Несколько дней всего. Наверное, от травмы какие-нибудь отдаленные последствия.
– Наверное, – Зиганшин встал и подал невесте готовую чашку кофе, – ну взбодрись тогда.
Фрида поднесла чашку к губам и тут же отставила ее. Лицо девушки исказилось, она пыталась глубоко дышать, но ничего не вышло, и Фрида выскочила из-за стола.
Зиганшин нахмурился.
– Прости, – сказала она, вернувшись, – что-то подкатило, наверное, от нервов. Извини, если испортила тебе аппетит.
– Слушай, Фрида, а к тебе нездоровье когда приходило?
– В смысле?
– Недомогала, говорю, когда? Ну, цикл…
– Да когда… – Фрида то ли растерялась, то ли смутилась, – когда? Так с тех пор, как мы вместе, и ни разу…
Зиганшин только руками развел.
– Ты думаешь, что я беременна?
– Что тут думать? Мы с тобой легли пятнадцатого ноября, а сегодня, на минуточку, двадцать первое декабря! Думать не о чем уже.
Она пробормотала, что, может быть, просто задержка, связанная с травмой или с тем, что она стала жить половой жизнью, и организм перестраивается, но Зиганшин сказал, что она сама не верит в эту чушь.
– Но ты же был осторожен и говорил, чтобы я ни о чем не волновалась. Вот я и не волновалась.
– Вот и подумай, можно ли верить человеку, который обещал тебе безопасность и тут же опростоволосился. Ты поешь все-таки.
