Но полковник Дворкин был лучшим в своем деле, и не только лучшим, но и сознательным бойцом. «Кто, если не я?» – этот лозунг был записан в подкорке. А когда до заветного перехода на кабинетную работу оставалось рукой подать, вдруг нападали мысли: «Неужели это все? И больше не будет в моей жизни рискованных операций, опасностей и чувства, что я делаю важное и нужное дело?» Мысли о перекладывании бумажек из одной стопки в другую, о самодурах-начальниках (в поле он был царь и бог) и о бессмысленной работе парализовали его, и Дворкин, вместо того, чтобы добиваться вожделенного места, наоборот, затаивался, пока не назначали кого-то другого. Так до пятидесяти лет и прослужил, благо здоровье ему досталось несокрушимое, и медкомиссии Лев Абрамович проходил легче молодых коллег.
Он бы, наверное, продержался еще лет пять, но в стране начались перемены, все начало стремительно распадаться и рушиться, и Лев Абрамович стал не нужен. Он демобилизовался и обнаружил, что дочь – совсем взрослая женщина, а внучка Фрида, коляску с которой он планировал исправно катать, давно бегает пешком и даже начала разговаривать.
Такие специалисты, как Лев Абрамович, в те неспокойные годы были нарасхват, но чувство собственного достоинства не позволило полковнику Дворкину идти в охранный бизнес или употреблять другие свои навыки в пользу частного капитала. Он служил своей стране и считал, что раз она погибла, то его долг офицера гибнуть вместе с ней.
Но семью надо было содержать, и Лев Абрамович поступил в школу учителем математики. Полученное им образование было не совсем профильным, поэтому он пошел учиться в педагогический институт на вечерний, хотя в те годы мало кого всерьез волновали дипломы и лицензии. Есть человек, готовый за копейки вдалбливать детям знания, и слава богу!
Через год умерла жена, и Лев Абрамович совсем потерялся. Дочь была занята семьей, бизнесом, который раскручивала вместе с мужем, и не могла отвлекаться на овдовевшего отца. Что ж, Лев Абрамович ее не винил, ведь его самого никогда не было с ней рядом.
Девочка воспитывалась матерью и очень тосковала по ней, но так вышло, что дочь и муж скорбели каждый сам по себе, никак не поддерживая и не утоляя боли друг друга. Наверное, им надо было отважиться на честный разговор, но оба боялись сделать первый шаг. Лев Абрамович думал, что услышит вполне обоснованные претензии в небрежении своим долгом мужа и отца, а что удерживало Машу – бог ее знает. Она всегда была хорошей дочерью, грех пожаловаться. Наверное, не хотела выплескивать на отца свою обиду, считая, что худой мир лучше доброй ссоры.
Одно время было чувство, что он летит в какую-то пустоту и не за что зацепиться. Не стало страны, не стало семьи… Работа в школе увлекала, как новое, еще не до конца освоенное дело, но никакого сравнения с прежней службой. Посещения института, где он был как минимум вдвое старше самого старшего сокурсника, только подчеркивали его одиночество. Ребята смеялись над ним, обзывали Баклажаном и Пифагором, а молодые преподаватели смущались спрашивать старого студента и ставили ему на экзаменах «отлично» еще до того, как он успевал открыть рот. Лев Абрамович вспомнил, что в детстве окончил художественную школу, и взялся рисовать акварелью. Выходило неплохо, но смысла жизни искусство не придавало.
Когда Дворкин почти убедился в том, что жизнь кончена, Маша попросила его посидеть с маленькой Фридой. Он приехал, увидел обращенную к нему детскую улыбку – и всю хандру как рукой сняло.
Трехлетняя девочка вернула его в поток существования, и Лев Абрамович зажил почти исключительно детскими интересами. Он приходил почти каждый день, гулял с Фридой, выполнял любые прихоти королевы своего сердца. Когда девочку отдали в сад, у них появился общий секрет: Фрида не любила спать днем и каждое утро зловещим шепотом просила дедушку забрать ее сразу после обеда. Стыдно сказать, но Лев Абрамович в школе перешел на полставки, чтобы исполнять это ее желание.
Он даже боялся, что дружба с внучкой вызовет ревность родителей, но Маша была мудрая женщина, убежденная, что любви много не бывает, а отец Фриды по складу характера походил на Льва Абрамовича и работу ставил выше тихих семейных радостей. Так и надо, пока молодой, думал дед слегка злорадно.
Фрида взрослела, Лев Абрамович старел, но время не ослабляло их дружбы. Он видел, что девочка растет немножко особенной, чуть-чуть не от мира сего, и переживал, но тут же думал, что таки да, мир недостаточно хорош для нее, и, может быть, к лучшему, что она держится в стороне от всей пошлости и грязи, которой теперь изобилует жизнь. И сразу же возражал себе, что, скорее всего, пошлость и грязь находятся не в жизни, а в его стариковских глазах.
Когда дочь развелась с мужем, то сказала: «Папа, не знаю, как бы Фрида это перенесла, если бы не ты», и он понял, что наступило примирение, и Маша больше не сердится на него.
