Нет, не складывается. На всякий случай Дворкин поинтересовался у своего многословного собеседника, в свою ли смену работал Миша, не менялся ли (якобы он тоже трудился когда-то по графику и знает, что все самые жуткие происшествия случаются, когда люди меняются сменами), но Илья Иванович сказал, что нет. Как составили график в конце ноября, так и работали.
Лев Абрамович припомнил рассказ Славы. Тот договорился о встрече с Иваницким буквально накануне, и Владимир предложил ему несколько вариантов, из которых Зиганшин сам выбрал удобные день и время. Никто не мог гарантировать, что Слава поедет к Иваницкому именно в дежурство дяди Миши. Это несомненная случайность, значит, Михаил на девяносто процентов ни при чем.
Ладно, через несколько дней он позвонит Илье Ивановичу и найдет предлог повидаться с Мишей, даже если ему скажут, что работы нет.
Теперь надо готовиться к встрече с Еленой.
И заставить наконец Славу пригласить адвоката, чтобы хоть в общих чертах знать, каких успехов достигло официальное следствие.
Фрида не солгала, когда сказала дедушке, что не шокирована его признанием. Она действительно не испытывала ничего, что придумал Слава, когда решил взять на себя смерть Реутова. У деда не было другого выхода, и он ее дед. На этом все. Точка. Дальше анализировать то событие Фрида не собиралась.
Она сама немножко удивлялась поведению своих принципов и моральных приоритетов: совершенно спокойно отнестись к тому, что обожаемый дедушка лишил жизни человека, и ничуть, ни на волосок не терзаться по этому поводу и в то же время испытать огромное облегчение, узнав, что возлюбленный не виноват.
Она не хотела больше думать и анализировать, доискиваться до причин и предполагать следствия и взвешивать все подряд на весах справедливости. Настало трудное время, и первое, что нужно сделать, – это упростить систему координат. Как говорит заведующий хирургией: «Рука должна следовать за мыслью». Верно и обратное – мысль должна рождать действие, иначе нечего ее и думать.
Исповедь дедушки вдруг помогла ей все понять. Если бы Слава не откликнулся на просьбу Елены, эта часть его жизни так и осталась бы открытой раной, болела и саднила, а согласившись помочь бывшей возлюбленной, он подводил итог и оставлял прошлое в прошлом, там, где ему и полагается быть. Забыть первую любовь невозможно, но вспоминать о ней нужно, как о том, что завершилось и никогда уже не вернется. Слава мог отказать Елене, но обрек бы себя на бесконечное: а если бы? а вдруг? – и прочие бесплодные сожаления и доискивания до истины, которые не приносят человеку ничего, кроме разрушения. А что решил не рассказывать невесте, так тоже объяснимо: Фрида вошла в его жизнь совсем недавно, она его настоящее и будущее, а прошлое он не хотел с ней делить.
Девушка поняла, что проявила непростительную слабость и даже трусость и вообще поступила непорядочно, сомневаясь в женихе, но угрызения совести почему-то не мучили ее. Такая уж была у них любовь – прощать друг друга и самих себя.
Они решили, что хоть брак еще официально не зарегистрирован, условия домашнего ареста не будут нарушены, если Фрида переедет к жениху.
Она осталась у Славы, хоть всегда боялась добрачного сожительства. Почему-то Фриде казалось, что она сразу начнет раздражать жениха, он увидит, какая она бестолковая и как плохо управляется с хозяйством, а некоторые ее привычки, возможно, приведут его в бешенство. Увы, Мария Львовна сама была великолепной хозяйкой, но совершенно не принуждала дочь к домашнему труду. Она видела, что девочка охотно учится, интересуется наукой, в общем, занята разными интересными и полезными вещами, и приземлять ее, окунать в чистку картошки и мытье полов не хотела. «Попадется хороший муж, так простит, а плохому все равно всегда будет мало», – смеялась мама, и дедушка с улыбкой вспоминал, как Сонечка, девочка из хорошей семьи, первое время брака пребывала в полной прострации относительно домашнего хозяйства. Но бабушке было девятнадцать лет, когда она вышла замуж, а Фриде почти тридцать! Беспомощность юной девы вызывает умиление, а взрослой бабы – нет.
Когда появилась необходимость, Фрида быстро научилась готовить и, выросшая в атмосфере чистоты и аккуратности, не допускала беспорядка, когда стала жить одна, но все равно иррационально ее грызла мысль, что она покажется Славе недостаточно хорошей хозяйкой и он скажет: «Извини, Фрида, ты плохо моешь пол, не хочу я жениться на грязнуле».
Странное дело, бывая в чужих домах, она видела, что ведутся они совсем не так чисто, как она ведет свой дом, и все равно считала себя плохой хозяйкой, потому что другие «с детства приучены», а она – нет.
Боялась она и просто надоесть Славе. Понравится ли ему, привычному к одиночеству, когда она сутки напролет будет путаться у него под ногами? Не увидит ли он в ней «уши Каренина», не разочаруется ли? Но жених только смеялся над ее опасениями, а один раз сказал: «Знаешь, Фрида, я уверен, что в момент, когда бог создавал меня, он думал о тебе».
