– Я думал, что могу сам определять правила игры, и поставил себя выше закона. Так мало этого, я еще и гордился, что у меня такие благородные правила, – усмехнулся Слава, – вот и получил. Так что, Фрида, я не знаю, хватит ли у меня сил выдержать удар, но принять его я готов. Главное, чтобы тебя не задело.
– Нет, ты интересный такой! – вскинулась Фрида, у которой от злости пропали все другие мысли. – Сделал мне ребенка, а теперь думаешь, что меня может не задеть? Поздняк метаться, не находишь?
Слава только вздохнул и обнял ее еще сильнее. Прижавшись щекой к его груди, Фрида чувствовала, как напряжены его мышцы под тонкой футболкой, слышала шум дыхания и стук сердца. Как бы ни был силен дух человека, тело его хрупко и беззащитно, ей ли не знать? Фриду захлестнула волна такой любви, такой нежности, что она едва не задохнулась.
– Слава, помнишь, ты как-то сказал: «Я хранюсь в тебе»?
– Помню.
– Я не могу защитить тебя, но что бы ни случилось с тобой, ты найдешь себя снова, когда вернешься ко мне. Это я тебе твердо обещаю.
– Хорошо. Дай мне два дня, а послезавтра распишемся. Тряхну уж напоследок своими коррупционными связями, у меня в загсе шикарные подвязки.
– Послезавтра Новый год.
– Тридцать первое – рабочий день, – заявил Зиганшин. – Распишут, никуда не денутся.
Он улыбнулся, выпустил Фриду и вернулся к картошке. Фрида поставила сковороду на огонь и начала резать лук. Как странно, она всегда считала себя робкой девушкой, нерешительной и скромной, а со Славой стала настоящим диктатором. Недаром он иногда зовет ее «товарищ Сталин».
На глазах выступили слезы, и, кажется, не только от того, что она резала лук.
Виктор Тимофеевич попросил Дворкина встретить жену на остановке, и Лев Абрамович согласился, хоть было немного неловко перед Ксенией Алексеевной, что он пользуется автомобилем ее сына.
Лев Абрамович ехал по темной извилистой лесной дороге. Вековые ели, обступившие шоссе, казались мрачными и суровыми тенями, границей между хрупкой человеческой жизнью и таинственной чащей, где обитают и зло и добро, но не такое, как привыкли люди. «А может, и волки, – усмехнулся Лев Абрамович, отгоняя от себя поэтические мысли, – не дай бог тут пешком идти ночью в мороз. Сожрут и не подавятся».
Он выехал на главную дорогу и припарковался возле остановки. Весь день было тихо, а тут вдруг пошел сильный снег, и Лев Абрамович, выйдя из машины, наблюдал, как в свете единственного фонаря танцуют снежинки. Он прошелся, дернул за еловую лапу и улыбнулся, когда на него ссыпался небольшой сугробик, так что даже за шиворот немножко попало. Вспомнилось, как катал беременную Соню на финских санях и хотел побыстрее, а она пугалась, что упадет и навредит ребенку, а он злился, что должен ползти, как старик. Кажется, всего секунда пролетела, и вот он действительно старик, и ценный груз, который Соня так оберегала в своем животике, уже сам давно не молод…
Но это жизнь, без старости и смерти не было бы молодости и любви.
Лев Абрамович услышал за поворотом шум мотора, и через секунду показался, скрипя, старый «пазик», верный солдат русских дорог. Из-за снегопада и темноты он ехал медленно, свет фар выхватывал только маленький кусочек дороги перед самым носом автобуса, и автобус почему-то напомнил Дворкину глубоководный батискаф в поисках затонувшего корабля.
«Пазик» остановился, двери шумно и протяжно вздохнули, открываясь, и появилась Ксения Алексеевна. Лев Абрамович помог ей выйти и повел к машине, но Славина мать вдруг остановилась и достала из сумочки сигареты.
– Вы курите? – изумился Дворкин.
– Нет, – ответила она, беспомощно щелкая зажигалкой.
Лев Абрамович помог ей прикурить.
– Вообще не курю, – Ксения Алексеевна глубоко затянулась и медленно, неровно выпустила дым. Хоть было темно, но Лев Абрамович заметил, что рука ее слегка дрожит, – но сейчас только этим и спасаюсь. Понимаете, я стараюсь сохранить лицо и не паниковать, особенно перед Митей, но не очень-то хорошо выходит.
Она снова затянулась. Лев Абрамович, не зная, как утешить, только покачал головой.
– Главное, только он выпрямился, – продолжала Ксения Алексеевна, – только поднялся, в силу вошел, как судьба раз – и скосила! Он с вашей внучкой будто заново родился, и я почему-то думала, что все у них будет хорошо, счастье придет, а оно вон как! Знаете, Лев Абрамович, есть такие семьи, которые держатся на одном человеке. Один кто-то впахивает хуже лошади и тащит на себе кучку паразитов, которые еще и покрикивают, и упрекают, что им не так уж удобно на его шее сидеть.
– Знаю, да, – кивнул Лев Абрамович, снова поднося огонек. Первая сигарета у Ксении Алексеевны намокла под снегом и погасла, так что пришлось зайти под бетонный козырек остановки и достать новую, – только к чему вы это говорите?
