«Я стал его любимчиком, — со смущением вспомнил Ниллон. — Да, именно так — любимчиком… По-другому и не скажешь».
Но он всегда был ведомым. Всегда в своих мыслях превозносил профессора и слепо доверял ему. Но сегодня… тот показал себя, как простой, смертный человек, которому тоже свойственно порой бояться и проявлять нерешительность. И когда Хиден одобрил его смелый план конференции, Ниллон испытал настоящую гордость — теперь он понял, что способен не просто слушать, но и говорить, стараться быть услышанным, доносить свои идеи до других.
И вдруг он снова вспомнил Геллу. Ее дерзкую улыбку, ее звонкий, жизнерадостный голос, глаза, исполненные детского, искренного любопытства. Но чем? Чем именно она могла так задеть?
«Та девчонка… Скажу по опыту: мне кажется, что она еще вернется», — вспомнил он недавние слова профессора. Что это было: попытка утешить ложной надеждой? Или же искренее ощущение?
В темноте Ниллон не смог заметить трещину на подоконнике. В какой-то момент он просто услышал треск обрушающегося камня и полетел головой вперед.
«Я не могу умереть, — подумал Ниллон, стремительно приближаясь к короткой полоске земли перед маяком. Он не кричал, не испытывал страха, а лишь твердую уверенность, которая будто бы могла и должна была трансформироваться в реальность. — Несмотря ни на что, я не могу… Только не сейчас».
«Я воспротивился. Я воспротивился Аклонтам — вот что я сделал», — за время, прошедшее с гапарии, Нойрос мысленно повторил это про себя уже множество раз. Других умозаключений по поводу того, что произошло с ним в тот день в акфоттском храме, он сделать пока не мог.
Разумеется, он никому не рассказал о случившемся. Не хватало еще, чтобы эта история попала не в те уши, и его сварили в кипятке как вероотступника.
Но какой же он вероотступник? Просто молодой парень, который растерялся, и в результате что-то пошло не так. На следующей гапарии он обязательно настроится как следует, и все пройдет гладко.
Следующая гапария… Мысль о ней холодила Нойросу душу. Никто не вправе принуждать аклонтиста к гапарии, но слишком долгий перерыв может вызывать непонимание у окружающих его людей.
Впрочем, если он присоединится к Ревнителям, его уже вряд ли станут в чем-то подозревать.
Морас Дайял тогда одарил его букетом скрытых насмешек, и даже намекал на неспособность Нойроса к службе в их ордене, но все же назначил ему встречу через неделю. И неделя эта была на исходе.
Нойрос должен был явиться в штаб ордена Ревнителей Покоя Чаши и предстать перед их начальником, после чего будет принято решение о его поступлении на службу.
Он уже рассказал о своих намерениях родителям и Десме. Мать, как и предполагалось, закатила истерику и разрыдалась, крича, что желала лучшей участи для своего сына. Нойрос тщетно пытался ее успокоить. Отец с миной, не выражавшей даже равнодушия, безмолвно наблюдал за скандалом. Десма же в кои-то веки встала на сторону брата: она заявила, что каждый должен служить вере Аклонтов, как может: и если Нойрос не наделен талантом высокого понимания веры, то пускай учит уму-разуму простолюдинов. В Ревнители редко вступают люди благородного происхождения, и на него там наверняка будут все смотреть, как на короля.
За прошедшую неделю Нойрос неоднократно обращался к услугам одного из домашних гвардейцев отца, с целью потренироваться в фехтовании. Порцию царапин и ушибов он заработал — а вот с навыками владения саблей все было несколько сложнее…
В гимназии Нойрос был достаточно неплох в фехтовании, но с тех пор, как он окончил учебное заведение, прошло около двух лет, в течение которых за саблю он не брался. Впрочем, он накопил с тех пор немалый опыт участия в трактирных постасовках — хотя едва ли его можно было бы как-то применить в стычках с использованием реального оружия.
Вечером накануне своего визита к Ревнителям Нойрос подумывал о том, чтобы поупражняться еще разок. Впрочем, он пришел к выводу, что мастерства это ему не прибавит, а вот пара лишних синяков будет совсем некстати. Тем более — несколько
На следующий день Нойрос встал чуть свет, так как ему следовало явиться в штаб Ревнителей еще до того, как орден заступит на службу. Тем более, Нойрос решил пойти пешком, дабы не выказывать перед Ревнителями своего знатного происхождения. С собой он взял только свою саблю гимназистских времен, предварительно наточив оружие. Проводить Нойроса вышел только отец — сестра с матерью крепко спали. Последняя вчера так распереживалась, что пришлось поить ее успокаивающей травяной настойкой.
— Надеюсь, ты все взвесил, — спокойно, и, как всегда, немного таинственно произнес Пфарий Традонт, после чего, положив руку сыну на плечо, добавил, слегка понизив голос: — Я не одобряю твой выбор, но… все же ты его сделал. Береги себя. Среди них есть опасные люди.
