Это совсем не входило в планы, трудно поверить, что я позволил себе такую безрассудность. Часть меня – та, что еще способна к рациональному мышлению, – почему-то уверена, что для тебя это внове, что ты никогда никому не уступала подобным образом. Мысль глупая, какая, подозреваю, рождается под действием морфина, введенного в вену. Вот бы эта эйфория длилась вечно… Но ей неизбежно должен прийти конец – и так оно и случилось.
* * *Даже сейчас, спустя столько лет, не могу сказать, кто из нас наконец очнулся и прервал поцелуй. Хотелось бы думать, что это был я, но представить это трудно.
Тот поцелуй повлек за собой такое, о чем я не мог и мечтать. А затем – невыносимую потерю. С первого момента, с первых слов ты увлекла меня, как течение реки, и, не успел я опомниться, занесла так далеко в море, что я с головой ушел под воду. И ты дала мне понять, что это чувство было взаимно.
До сих пор не понимаю, как ты могла так меня целовать – будто готова отдать мне все на свете – и при этом сохранять холодную голову. Или, возможно, ты уступила течению в тот первый миг, как и в последующие моменты слабости. Вероятно, лишь позже, когда начал стираться эффект новизны, и ты осознала, что у тебя может быть со мной, а что нет, ты стала смотреть на вещи иначе.
Мы виделись на следующий день, и еще через день. Помнишь? Мы встречались днем у конюшни и вместе выезжали верхом или гуляли по лесу, где, как мы знали, нас не увидят, а там – держась за руки, время от времени останавливаясь для долгих, медленных поцелуев. Я был до смешного счастлив просто быть с тобой и притворялся, что ничего нет странного в том, что мы никогда не говорим о твоей помолвке.
Мы делали вид, будто Тедди не существует, осторожно обходили эту тему, словно минное поле. Потому что звук его имени, как признание реальности его существования, мог разрушить чары, окружающие нас.
В те моменты в Роуз-Холлоу мы, казалось, украдкой существовали вне времени, в мире, который создали мы сами, в мире, в котором живем только мы вдвоем. Нас охватило… Как же это назвать? Безумие? Да, это оно и было. И в первые дни нашего безумия я почти забыл, зачем приехал в Штаты. Я был околдован, доверчиво, безнадежно, сумасшедше влюблен. И позволил себе поверить, что и ты влюблена. От воспоминаний по-прежнему больно. Как живые, дышащие существа, они дожидаются, когда гаснет свет, и внезапно, против моего желания – а может, и повинуясь ему, – так ярко сияют в темноте, словно все случилось только вчера.
* * *
