Его дыхание участилось, не только от усилия, но и от напряжения. Эта постоянная борьба, постоянная необходимость думать на два шага вперед, чувство незримого присутствия тех, кто мог идти за ним, изматывало. Он не был воином в привычном понимании, не сражался на полях битв с титанами, как герои из его прошлой жизни, как те Аккерманы, о которых рассказывал дед. Его борьба пока была более древней, более первобытной — борьбой беглеца за свою жизнь в диком, равнодушном мире.
Несмотря на усталость, его движения оставались точными, а разум ясным. Аккерманская физиология была даром и проклятием одновременно. Она давала ему силы выжить, но из-за нее же его и преследовали. И теперь эти силы, эти обостренные инстинкты, должны были спасти его.
Солнце, все еще скрытое за плотной облачностью и пеленой дождя, постепенно поднималось выше. Лес полностью погрузился в дневной полумрак. Алексей понимал — у него был шанс, пока погода такая, пока грязь и вода скрывают его следы. Но сколько это продлится? И насколько далеко он успеет уйти, прежде чем ищейки выйдут на верный след?
Он продолжал свой путь, сливаясь с серым пейзажем, растворяясь в шуме леса, каждый мускул его тела напряжен, каждое чувство направлено наружу, улавливая малейшие признаки опасности. Впереди был долгий, тяжелый день в одиночестве, день бегства через дикие земли, с незримой тенью преследования за спиной. И каждый шаг, каждый вдох был борьбой. Борьбой за выживание. Борьбой за шанс. Шанс на что-то, чего он еще не понимал до конца, но что интуитивно чувствовал — его знание не должно погибнуть здесь, в этом забытом углу стены Мария. Оно было предназначено для чего-то большего. И ради этого он был готов ползти, если придется, через этот холодный, мокрый ад.
День над Медвежьим Углом растянулся, казалось, в целую вечность. Серое, свинцовое небо так и не прояснилось, продолжая сыпать мелкую, противную морось, словно вселенная неспешно проливала на землю свои холодные, безрадостные слезы. В густых еловых и пихтовых лесах, куда углубился Алексей, свет еле-еле пробивался сквозь плотные кроны, создавая мрачный, сумеречный полумрак даже в полдень. Лес дышал холодом и влагой, запахами прелого мха, мокрых листьев и какой-то глубокой, изначальной дикости.
Его тело гудело от усталости. Часы непрерывного движения, обхода препятствий, подъемов и спусков по пересеченной местности, а главное — постоянное напряжение от ожидания погони, сказывались. Ноги болели, но он гнал эти ощущения прочь, подчиняясь железной воле и инстинктам Аккермана. Боль была второстепенна по сравнению с необходимостью двигаться, уходить, оставлять за спиной пространство и время.
Ему попадались небольшие полянки, поросшие высокой, поникшей травой, влажные, заболоченные участки, где каждый шаг грозил засосать в липкий грунт. Он старался обходить эти ловушки, предпочитая более твердые, каменистые гребни, хоть это и требовало больше усилий. При движении по камням он внимательно смотрел под ноги, выбирая наиболее устойчивые валуны, чтобы не оступиться и не оставить заметного следа. Камни хранили меньше информации, чем мягкая земля или глина.
Ручьи, которые встречались на его пути, он пересекал, идя по самому их руслу, где это было неглубоко, или шагая по выступающим из воды камням. Вода ледяной струей заливала его промокшие сапоги, но он стискивал зубы и шел дальше. Холод помогал сохранить концентрацию, отгоняя сонливость и тяжесть. Он понимал, что вода может быть как его спасением, сбивающим запаховый след для собак, так и потенциальной угрозой — промокшие ноги легче натереть, обморозить, и просто, будучи холодными и сырыми, они быстрее утомляются. Но выбор был очевиден.
Его путь лежал не прямолинейно. Он двигался широкими зигзагами, петлями, специально уводя в сторону от предполагаемого южного направления, чтобы запутать возможных следопытов. Он примечал ориентиры — причудливой формы скалы, старые, сломанные грозой деревья, раздвоенные русла ручьев — чтобы самому не потеряться и запоминать свой маршрут. Даже в самой плотной чаще Аккерманское чувство направления, которое он подметил у деда и почувствовал в себе, не давало ему окончательно заблудиться.
Несколько раз за день он останавливался для очень коротких передышек, не более пяти минут каждая. Просто чтобы перевести дух, проверить снаряжение, осмотреться. В эти минуты абсолютной тишины, когда он замирал среди деревьев, он снова превращался в слух и зрение. И каждый раз напряженно прислушивался. Пока, кроме обычных звуков леса — криков редких птиц, шелеста мокрой листвы под порывами ветра, далекого журчания воды — он ничего не слышал. Но тревога не отступала. Она была как тонкая, холодная нить, постоянно натянутая где-то глубоко внутри.