Наконец, ощущение чужого присутствия начало ослабевать, отодвигаться. Постепенно оно растворилось в ночи и шумах леса. Алексей выпрямился, осторожно, по миллиметру разгибая затекшее тело. Напряжение ушло, оставив после себя тяжесть и новую порцию усталости. Но он был жив. Пока.
Было очевидно — провести ночь в таком состоянии, таясь в кустах, было невозможно. Он промок до нитки, его уже начало слегка трясти от холода. А главное, они могли вернуться. Или обойти и встать на пути. Ему нужно было найти убежище. Не просто укрытие, а что-то более надежное.
Вспомнились старые карты Острога и окрестностей, которые висели на стене в доме старосты, и на которые он, пользуясь своим иммунитетом к стиранию памяти, смотрел с особенным вниманием после «пробуждения» своих знаний. Дед также говорил о природных убежищах в Медвежьем Углу. Пещеры — слишком заметно. Разбойники могли их использовать. Но были еще небольшие гроты, вымытые водой у подножия каменных насыпей, или просто глубокие, прикрытые нависающими скалами ниши. Такие места, где можно было бы укрыться от дождя и ветра, оставаясь при этом незаметным.
Где-то в полукилометре от его текущего местоположения, чуть дальше к северу, начиналась небольшая гряда пологих холмов, покрытых смешанным лесом и выходящих кое-где на поверхность каменистыми обнажениями. Дед Игнат упоминал, что там есть «заячья нора» — небольшая ниша под скалой, которую часто использовали мелкие зверьки как убежище, и которую они иногда использовали для ночевки, когда заходили далеко в лес. Это было идеальное место.
Осторожно, стараясь не произвести шума, Алексей изменил направление. Теперь он двигался быстрее, хотя и с прежней осторожностью. Мрак окутал его полностью. Двигаться стало крайне трудно. Приходилось ориентироваться по ощущениям под ногами, по направлению наклона деревьев (в эту сторону склон обычно шел вверх, в ту — вниз), по смутным запахам, которые Аккерманское обоняние позволяло ему улавливать даже сквозь сырость — запаху сосен, лиственниц, влажной почвы. Время от времени он едва не спотыкался о невидимые препятствия — поваленные ветки, выступающие корни. Но каким-то чудом, ведомый то ли инстинктом, то ли глубокой памятью места, он продолжал двигаться в нужном направлении.
Наконец, его ноги почувствовали твердость камня. Он достиг подножия гряды. Теперь оставалось только найти «заячью нору». Это оказалось сложнее в полной темноте. Он начал осторожно пробираться вдоль основания каменной гряды, ощупывая шершавую поверхность рукой, наклоняясь, пытаясь разглядеть провалы или углубления в скале. Камни были мокрыми и скользкими от мха.
Его пальцы, затекшие от холода, наконец, нащупали пустоту. Неглубокое, горизонтальное углубление в скале, прикрытое сверху каменным козырьком, а снизу — нагромождением валунов, создававших небольшой естественный лаз. Он протиснулся внутрь. Пространство было крошечным, буквально на одного человека, чтобы сидеть, поджав колени. Пахло сырой землей, мхом и каким-то затхлым звериным запахом. Но это было убежище. От дождя здесь было сухо, а за каменными стенами холодный ветер не так пронизывал.
Вытащив из мешка промокшую шерстяную тряпицу, Алексей попытался протереть ею руки и лицо. Дрожь не проходила. Но сейчас самое главное было — оставаться незаметным. Забраться сюда на лошади или двигаться здесь в полный рост было невозможно. Любой, кто захотел бы его найти здесь, должен был бы ползти по камням и вглядываться в каждый закуток скалы.
Он прижался спиной к холодному камню, натянув мешок на колени. Оружие — топор и нож — лежали рядом, легко доступные. Сердце билось медленно, ровно, но весь его организм находился в состоянии повышенной готовности. За пределами его крохотного убежища была ночная тьма, мокрый, холодный лес и те, кто, возможно, все еще его искал, их шаги едва различимы в шуме дождя и ветра.
Усталость навалилась тяжелым грузом, но заснуть он не мог. Не здесь. Не сейчас. Его Аккерманские инстинкты, знание, что опасность где-то рядом, удерживали его на грани сна и яви. Каждый шорох заставлял его напрягаться. Каждое завывание ветра звучало как далекий крик. Ночь только началась. До рассвета было еще много часов. И эти часы казались бесконечными, заполненными лишь темнотой, холодом и призраками незримой погони, бродящими где-то поблизости, в сыром, враждебном лесу. Его единственное утешение — это знание, которое отличало его от них и от всех, кто жил за этими стенами. Знание, ради которого он бежал. Знание, которое, если он выживет, возможно, еще сыграет свою роль. Но это «если» висело над ним так же тяжело, как каменный козырек его убежища.
Часы, проведенные Алексеем в каменной нише, были безмолвным, физическим выражением одиночества и обреченности. Дождь почти стих, лишь тонкая водяная пыль продолжала висеть в воздухе, пронизанном осенним холодом. За каменным козырьком убежища царила непроглядная тьма. Здесь, под скалой, было сухо, но от этого не теплее. Холод камня пробирался сквозь одежду, вползая в тело, сковывая мышцы, делая каждый вдох неглубоким и осторожным.