Зеленые веки заморгали чаще, чем обычно, но трубка все же оказалась в руках :
– Да, извините, к вам член партии товарищ Игнатьев… ага… да, конечно . Вам на второй этаж, номер двадцать три, – она уже обращалась к Бартеневу.
Лёшка взял Владимира Андреевича за рукав и увлек к центральной лестнице.
– А вы-то кто? – вопрос долетел до спины.
– Переводчик, – коротко ответил Лешка.
Они поднялись на второй этаж, и Самойлов уже поднял руку, чтобы постучать, но Бартенев цепко схватил ее и опустил. Лешка перевел удивленный взгляд на Владимира Андреевича.
– Лёш, а какая она?
– Катрин? Сейчас увидите, если отпустите мою руку.
– Лёш, ты сразу только не уходи, ладно? – было заметно, как подрагивают его пальцы на газетном свертке.
– Владимир Андреевич, меня бабушка тоже водила к зубному врачу… так что я побуду с вами, вы только не волнуйтесь. – Лешка дружески положил ему одну руку на плечо, а свободной постучался в дверь. «Заходите, открыто» – донеслось в ответ. Бартенев напрягся, как тигр перед прыжком. Лешка придержал его и первым вошел в гостиничный номер.
Катрин стояла посередине комнаты, лицом к входной двери. Она мило улыбнулась Самойлову и нервно заглянула ему за плечо. Незнакомый, прилично одетый мужчина стоял в коридоре, низко опустив голову. Наконец он поднял глаза и сделал шаг в комнату. Катрин замерла и схватилась рукой за спинку кресла. Ноги подчинялись ей с большим трудом. Лицо побелело…
– Катрин, – Лёшка понял, что надо действовать, и бережно взял её за плечо, – я хотел вас познакомить… с…
– Папа?! – растерянно воскликнула она и протянула навстречу миражу левую руку. Правая намертво вцепилась в кресло.
Мираж на негнущихся ногах сделал несколько шагов навстречу. Цвет его лица мало чем отличался от цвета лица вождя мирового пролетариата, которого Лешка видел последний раз в мавзолее лет десять назад, во время школьной экскурсии. На секунду ему самому почудилось, что вместо Бартенева перед ним возникла эфемерная иллюзия, созданная в результате непростых поисков его воспаленным воображением. Одной рукой иллюзия держала фетровую шляпу с газетным свертком, а другой медленно, чуть тверже, чем дуновение ветра прикоснулось к открытой ладони дочери.
– Папа?! – повторила Катрин и, неожиданно резко вырвавшись из Лешкиных рук, прижалась лицом к груди отца и замерла.
– Каша… милая, – он бережно провел ладонью по голове, пытаясь ее успокоить, но давно забытое имя, произнесенное вслух, вызвало обратный эффект. Она, не отнимая лица от груди, схватилась руками за отвороты расстегнутого пальто и горько разрыдалась. Спина ходила ходуном и, как ни утешал ее отец, она не могла успокоиться. Бартенев растерянно оглянулся на Лешку. Тот среагировал моментально. Он вытащил из кармана куртки медицинский стограммовый пузырек и налил прозрачную жидкость в стакан, стоящий на столе, после чего буквально силой вложил его в трясущуюся руку Катрин. Та опрокинула в себя успокаивающую микстуру, внезапно округлила глаза, посмотрела безумным взглядом на Лёшку и, приложив руку к груди, убежала в ванную комнату.
– Ты что ей налил? – прошипел Бартенев.
– Водку, – шепотом ответил Самойлов.
–Ты что, решил её отравить? – добрый дворник окончательно исчез.
– Чья бы мычала, – парировал Лёшка, – лучше отравиться водкой, чем задохнуться от «Шипра».
Тем временем Катрин умылась и с порозовевшими щеками вышла к мужчинам. Удивленные глаза остановились на Самойлове.
– Что это было, Лёша?
– Да так, – замялся парень, – обычное успокоительное… его иногда принимают наши советские женщины… ну когда сильно волнуются. – Он посмотрел на Катрин, потом перевел взгляд на Бартенева, и вся компания неожиданно рассмеялась.
Лёшка обратил внимание на газетный сверток, зажатый в руке Владимира Андреевича:
– А это что у вас?
Бартенев с удивлением посмотрел на газету и через секунду развернул её. Оттуда показался плюшевый заяц:
– Так это Пират . Это тебе, Каша. – он протянул дочери игрушку.
Та схватила его, долго рассматривала, потом прижала к груди.
– Пап… не называй меня больше Кашей, ты же обещал… я много её съела и уже выросла… совсем… к сожалению, – смеясь попросила она Бартенева и снова прижалась к нему.
– Прости, дочь, но я тоже вырос… так, что дай мне еще немного времени. Я должен привыкнуть, – он бережно обнял её и совершенно не хотел отпускать. Они снова крепко обнялись и, судя по всему, это должно было длиться бесконечно. Дочь с отцом стояли посередине комнаты с закрытыми глазами. Лешка вздохнул. Пора было уходить.
– Папа… я не верю… ты… живой, – пролепетала Катрин.
– Это временно, – неожиданно подал голос Самойлов.
Бартеневы мгновенно открыли глаза и удивленно посмотрели на Лёшку. Катрин, словно желая убедиться в реальности происходящего, до боли стиснула руку отца.
– Ну, я в том смысле. – Самойлов кашлянул, – ну… Бартенев, вы Катрин, я – мы все тут временщики на этом свете.
Бартеневы переглянулись и снова закатились в веселом смехе.
– Нет, Лёша, мы теперь поживем. Пап, я хочу увидеть твою квартиру… ты где сейчас живешь?
– Так там же. Наш дом разбомбило, ну я и перебрался в соседний.
– Прогуляемся?
